Читать книгу - "Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова"

развернулась к нему и, держа в руках ложку, произнесла уставшим голосом:

– Посмотрите на себя! Что мне может быть от вас надо? Не льстите себе, идите лучше ужинать. Вам надо сейчас хорошо питаться.

Кир встал с кровати и кое-как добрел до стола. С трудом опустился на стул. Елена Михайловна поставила перед ним тарелку ароматного супа, в котором плавали оранжевые кружочки моркови. Кир замер, ложка застыла на полпути ко рту. Аромат домашнего супа с веселой яркой морковью, такой простой и знакомый, вдруг пробудил в нем острое осознание всего произошедшего. Он неподвижно сидел и смотрел на тарелку.

Этот простой домашний суп стал спусковым крючком, запустившим в нем сложный механизм если еще не принятия, то торга точно. Елена Михайловна молча наблюдала, прислонившись спиной к теплой печке, и пыталась представить, о чем он думал, неподвижно глядя в тарелку…

А он видел – такой же противный декабрь. Ему – шестнадцать… прошел уже год…

Слякоть и моросящий скучный дождь. В их просторной кухне пахнет яблочным пирогом с корицей, на плите тихонько булькает куриный суп, наполняя комнату обманчивым спокойствием.

Мама стоит у стола. Ее пальцы механически разравнивают тесто в форме. Движения точные, будто, если не делать всё правильно, их мир развалится окончательно.

– Кирюш, накрой, пожалуйста, на стол.

Ее голос всё такой же, с той самой мягкой хрипотцой, но теперь в нем появилась какая-то новая, незнакомая хрупкость. Кирилл достает стопку тарелок – белые, с голубой и темно-синей каёмкой… Пауза… Сегодня же суббота… Он задумывается, убирает лишние… и ставит три. Мама замечает это, ее пальцы на секунду замирают в тесте, но она ничего не говорит… Как же он теперь ненавидит эти так любимые ранее субботние ужины…

– Пап скоро придет? – спрашивает он, хотя уже знает ответ. Знает по тому, как мама слишком внимательно смотрит на часы.

– Должен вот-вот быть, – она улыбается, но не оборачивается, будто боится, что лицо ее выдаст.

Стук двери. Папа входит, стряхивая с плеч зимнюю сырость, которая сейчас, в свете домашних ламп, сверкает каплями, как сотни крошечных бриллиантов… В руках – желтые хризантемы… такие любила Лида и большая бутылка кваса, который любил Дима. Если закрыть глаза, то кажется, что можно услышать смех Лиды и детей, бас Димы: «Пап, ну ты чего так долго-то?» Пронзительное эхо прошлого счастья.

– Вот и я! – его голос звучит слишком громко для этой кухни.

– Спасибо, – мама берет цветы. Она пытается улыбнуться, но ее улыбка держится ровно три секунды – ровно столько, сколько нужно, чтобы не расплакаться.

Они все теперь пытаются… пытаются улыбаться… есть… жить… С того дня, когда погибли Лида, Дима и их семьи… им всем приходится принимать эту жизнь… без них… Просто другого выхода нет.

Садятся ужинать. Сегодня суббота, и за столом должно быть шумно и многолюдно… но их только трое… навсегда. Папа рассказывает что-то о работе, мама поддакивает, иногда вставляет свои замечания. Кирилл ковыряется в тарелке, аккуратно отодвигая кружочки моркови к краю. Дима всегда доедал за него морковку.

– Морковку доедай, – папа говорит мягко, но в его глазах – та же пустота, что и у всех.

– Не хочу, – Кир улыбается, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Ну и ладно, – папа протягивает руку, забирает морковь. – Больше мне достанется.

«Нет, не так… не так… Дима бы сказал: «Кирюха, живо гони морковку!» … в горле ком… все теперь не так.

Мама смеется. И смех вдруг получается легким, почти естественным… Почти как раньше. И всех это пугает…

За окном – ранний декабрь. Слякоть. Холод. Но здесь, на кухне, пахнет пирогом, и суп еще теплый, и они смеются. Как будто так и должно быть.

– Кирилл Александрович? – голос Елены вырвал его из воспоминаний.

Он отодвинул тарелку. В горле ком.

– Не могу больше. – говорит он. – Не лезет.

И в его глазах не злость – просто невероятная боль… за морковь, которую тогда так и не доел… за тарелки, которых стало меньше… за улыбки, которые всё никак не становились настоящими… за то, что сейчас, как и тогда, он ничего не может исправить.

Он резко встал, задев тарелку. Лена обернулась.

– Кирилл Александрович?

Голос какой-то… домашний. Теплый. Как этот проклятый суп.

– Я выйду. На воздух.

– Вы же еле ходите…

– Я ВЫЙДУ.

Он встал и, не одеваясь, пошатываясь, пошел к двери.

Елена Михайловна вышла следом, кутаясь в шарф.

– Вы замерзнете.

– Отстаньте вы… – его голос не злой, не грубый, просто смертельно уставший…

– Не отстану.

Он повернулся к ней – и вдруг увидел… не врача, не назойливую «тетку», а женщину. Странную. С выбившимися из пучка волосами. С глазами, в которых не было ни жалости, ни раздражения – только упрямство.

– Зачем? – спросил он.

– Потому что.

– Это не ответ.

– Достаточный.

Она протянула ему кружку. Чай с молоком.

Они вернулись в дом.

– Ложитесь, сейчас я всё уберу, закрою печь и уйду. Перед уходом я сделаю вам еще один укол, чтобы вы спокойно спали. Завтра утром, перед работой, я зайду, надо печь протопить на день.

– Я повторяю, мне ничего не нужно, – голос Кира уже был не злым, скорее был равнодушным, безразличным к себе и ко всему вокруг.

– Когда вы сможете сами топить печь, я не буду к вам ходить, не переживайте, я не покушаюсь на вашу свободу… а пока – терпите.

Елена Михайловна ушла.

Кир проспал до утра. Кошмары, которые мучили его последнее время, сегодня отступили. Он спал спокойно, без боли и сновидений, в теплом доме, убаюканный тиканьем настенных ходиков и ароматом домашнего супа, который всё еще витал в доме…

Проснулся он от звяканья посуды. Елена Михайловна что-то делала у плитки, печь радостно гудела.

– Что вы… как вы здесь оказались? – Кир спросонья протирал глаза. – Откуда вы здесь?

Елена Михайловна обернулась. На ней были темные джинсы и широкий серый свитер. Волосы она подняла в высокий пучок, несколько прядей на шее и у висков выбились, на носу у нее была мука.

– Проснулись? Доброе утро! Ваши ключи на столе.

– Доброе? – Кир усмехнулся.

– Ну а что? Чем оно не доброе? Как вы спали ночью?

– Я ночью – спал…

– Ну вот, уже хорошо, а говорите, утро у вас недоброе… Идите, я осмотрю вас, и будете завтракать.

Кир добрел до умывальника. Пока он умывался, чистил зубы, Елена Михайловна потихоньку его разглядывала. Сейчас он напоминал ей молодого, сильного, но раненого волка. Злого и дикого, которого первая в его жизни ласка и забота заставили перестать кусать руку. Он еще грозно рычит, еще скалится и не доверяет, но уже не кусает, а это победа, это значит, что она сможет ему помочь, сможет вылечить.

Она осмотрела Кира, послушала его и очень обрадовалась, так как не услышала ничего подозрительного в его легких. Сделав очередной укол, она дала Киру таблетки, затем положила на тарелку сразу четыре аппетитных румяных сырника, щедро приправив их густой домашней сметаной, и налила в большую кружку ароматный, только что заваренный чай.

– Садитесь, Кирилл Александрович, приятного аппетита!

– Спасибо! – он сел за стол, взял вилку.

Елена Михайловна поразилась, какой маленькой казалась обычная вилка в его большой, сильной руке.

– А молока нет? – вдруг как-то по-детски спросил он и посмотрел на Лену чуть снизу.

– Н-е-е-т, – ошарашенно протянула Лена. Она смотрела на него во все глаза. Наверное, так же он выглядел в детстве, когда спрашивал: «Мам, а молока нет?» Те же светлые волосы и удивленно-открытый взгляд, который он сейчас же поспешил скрыть, опустив глаза.

Словно извиняясь за свой неуместный вопрос, Кир пробубнил…

– Просто я очень люблю чай с молоком… вчера вы… А вы будете? – Кир вопросительно взглянул на Лену.

– Нет, я сыта. Я уже ухожу, суп в холодильнике, сырников вам еще хватит перекусить днем. Ужин тоже в холодильнике: картошка и котлеты. Я дома приготовила, вам только разогреть…

– Зачем вы? Не надо было…

– Надо, Кирилл Александрович, надо… Мы же люди, не звери…