Читать книгу - "Ручной монстр и Огненная сестра - Аня Свободная"

— Что чувствуешь? — спросила я тихо.

Он долго молчал. Потом ответил — почти шёпотом:

— Я боюсь, что посмотрю на неё слишком долго и… захочу. По-настоящему. И она почувствует. И скажет: «Он всё тот же. Монстр».

Я поцеловала его в лоб.

— Она все понимает — ты же мужчина. Она сама сказала: «Любуйся. Но с условием». Ты справишься. Ты всегда справляешься.

Он молчал долго. Потом тихо сказал:

— Спасибо.

Без прикрытия.

Мы поехали на пляж на следующий день, 5 октября — ближе к полудню, все вместе. Лусия сидела у меня на коленях на заднем сиденье, Иван спал в автокресле. Алехандро вёл машину, Лиза сидела рядом с ним — молчала, смотрела в окно, иногда касалась его руки на руле. Он не отводил взгляд от дороги, но я видела по его плечам: он напряжён. Он чувствовал, что подарок будет не вещью. Не деньгами. Не сувениром. Но догадаться, что именно — не смог. А может, и не хотел. Потому что если бы догадался — пришлось бы принять, что Лиза готова дать ему то, чего он считает себя недостойным. А принять это — значит отпустить часть вины. А он пока не был готов.

На пляже мы расстелили одеяло под пальмой. Лусия бегала по песку, Иван спал в коляске под зонтом. Лиза разделась первой. Спокойно, без малейшего стеснения. Она сбросила одежду и осталась совершенно голой под ярким солнцем.

Её тело было сильным и гибким — загорелая кожа, чёткие линии мышц на плечах и бёдрах, небольшая, но упругая грудь с тёмными сосками, уже затвердевшими от лёгкого ветра. Талия узкая, бёдра крепкие, живот плоский, с едва заметной линией от старого шрама. Лобок — гладкий, аккуратный, без единого волоска. Короткие тёмные волосы слегка растрепались от ветра, а в глазах горел тот самый огонь — колкий, дерзкий и одновременно нежный. Она стояла прямо, не пытаясь прикрыться, будто солнце и вода принадлежали ей по праву.

Потом она посмотрела на меня. Я тоже разделась. Мне было тридцать три. Светло-русые волосы с лёгкой волной, серо-зелёные глаза. Грудь стала тяжелее после кормления Ивана, соски — светло-розовые, чуть больше, чем раньше. Лобок я не брила полностью — оставляла короткую, аккуратную полоску светлых волос. Тонкие белые шрамы от цепи всё ещё были видны на шее, несколько маленьких ожогов от тока — на сосках. Талия шире, бёдра мягче, живот с лёгкой округлостью после двух родов. Я не пыталась казаться худой. Я просто была собой — женщиной, которая вынесла 280 дней ада и научилась снова жить в этом теле.

Потом она посмотрела на Алехандро и чуть прищурилась.

— Твоя очередь, Але.

Он встал. Руки дрожали. Снял футболку. Шорты. Трусы. Остался голым. Я видела, как он пытается дышать ровно. Как старается не смотреть на Лизу слишком долго. Как краснеет.

Лиза медленно обошла его кругом. Провела пальцами по его спине, спустилась ниже, коснулась бедра. Потом, почти невзначай, но намеренно, тыльной стороной ладони задела его член — легко, но достаточно, чтобы он резко втянул воздух. Он вздрогнул всем телом. Лиза усмехнулась — коротко, колко, с лёгкой злостью в голосе:

— Хорошо стоишь. Не прикрываешься. Не прячешь. Оборудование приличное. Глаза загорелись — вижу. Но помни, кто здесь инспектор.

Он кивнул. Шепнул едва слышно:

— Помню.

Она отпустила его. Повернулась ко мне, и в её глазах уже было другое — жар, который она редко показывала:

— Анюта, иди сюда. Пусть смотрит.

Я подошла. Она обняла меня за талию одной рукой, другой — взяла мою грудь, нежно, но властно. Поцеловала меня — глубоко, долго, почти жадно. Я ответила. Мы целовались, пока он стоял рядом — голый, возбуждённый, дрожащий, но не двигающийся с места. Лиза оторвалась от меня, посмотрела на него. В её голосе звучала смесь раздражения и желания:

— Видишь? Мы с ней можем без тебя. Но сегодня я хочу с тобой. Потому что ты мне нравишься. И это меня бесит. Но нравишься.

Мы легли на плед. Втроём. Голые. Под солнцем. Он лежал между мной и Лизой. Иногда она гладила его по бедру — медленно, проверяя. Он дрожал, но не двигался. Не тянулся к ней. Не просил. Только иногда тихо выдыхал, когда её рука проходила слишком близко к его члену.

Я смотрела на него и думала: «Он боится. Он хочет. Но он держит себя в руках. Потому что знает — один неверный шаг, и всё может измениться».

Я говорю «да».

Лиза была сталь и огонь одновременно — холодная снаружи, горячая внутри, но всегда с тросом в руках.

В Берлине, в 2026–2027 годах, когда в тогда была разбитой — выходила из подвала, из депрессии, из кошмаров, из ощущения, что тело больше не моё, Лиза жила со мной. Не просто помогала — жила. Спала на раскладушке в той же комнате. Держала меня ночами, когда я кричала. Мыла меня, когда я не могла встать под душ. Кормила с ложки, когда руки дрожали. И однажды — это было в марте 2027-го, через полгода после моего побега — я проснулась от того, что она гладила меня по волосам. Не как сестра. Не как спасительница. Как женщина.

Я не отстранилась. Я повернулась к ней. И поцеловала первой. Тихо. Неуверенно. Она ответила — медленно, осторожно, будто боялась меня сломать. Мы целовались долго — без спешки, без страсти, просто чтобы почувствовать, что тело может быть не только для боли. Потом она спросила — шёпотом:

— Хочешь дальше?

Я кивнула. Она сняла с меня футболку — медленно, целуя каждый открывшийся сантиметр. Я дрожала — не от страха, а от того, что кто-то касается меня без насилия. Без боли. Без цепи.

Она спустилась ниже. Поцелуи по шее, по груди, по животу. Когда дошла до бёдер — остановилась. Посмотрела мне в глаза:

— Можно?

— Можно…

Она ласкала меня языком — нежно, терпеливо, будто у неё было всё время мира. Я кончила тихо — почти беззвучно, только сжала её волосы и выдохнула её имя. Потом она поднялась, легла рядом и просто держала меня. Не просила ничего взамен. Только сказала:

— Ты живая. И тело твоё — твоё. Не его. Не ничьё. Твоё.

С тех пор мы стали так делать — иногда, не каждый день. Когда