Читать книгу - "Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя"

вышло, какие испытываю угрызения совести, ведь я все понял, пока нес ее, бедняжку, наверх! Мы совершили ошибку, мы лгали, пытаясь разлучить их… Так неужто ты допустишь, чтобы она страдала, неужто ничего не скажешь, чтобы спасти ее?!

Побледневшая от горя Юбертина, как и Анжелика, молчала, глядя на мужа со своим рассудительным видом. А он, увлекающийся и страстный человек, которого страдания Анжелики лишили привычной покорности, все не мог успокоиться, лихорадочно размахивая руками:

– Хорошо, я сам поговорю с ней, скажу, что Фелисьен любит ее, что это мы обошлись с ним жестоко, помешав ему вернуться, обманув и его… Теперь каждая ее слеза будет жечь мне сердце. Я хочу, чтобы наша дочь была счастлива, да, счастлива, несмотря ни на что… любой ценой!

Он подошел к жене; все больше раздражаясь оттого, что та хранит грустное молчание, в порыве взбунтовавшейся нежности он посмел выкрикнуть:

– Раз они любят, им и решать, любовь превыше всех законов!

Наконец Юбертина, не сдвинувшись с места, медленно выговорила:

– Значит, пусть он отнимет ее у нас, да? Пусть женится на ней против нашей воли и воли ее отца… Так ты советуешь им поступить? И думаешь, что в результате они будут счастливы, что, кроме любви, им ничего не потребуется?.. – И без перехода тем же страдальческим голосом она продолжила: – На обратном пути я проходила мимо кладбища, и надежда заставила меня снова зайти на могилу матери… Я снова встала на колени и долго молилась там, на том месте, где уже трава не растет, так мы истерли его.

Юбер побледнел, его пыл как водой смыло. Они так часто приходили на могилу несмирившейся матери Юбертины, каялись и плакали, обвиняя друг друга, чтобы покойница из-под земли ниспослала им милость. И они часами оставались там, уверенные, что если мать дарует им прощение, то они почувствуют, как на них снизойдет благодать. То, о чем они так просили, чего ждали, – это еще один ребенок, залог примирения, единственный знак того, что они наконец-то прощены. Но ничего не происходило, холодная и глухая к их призывам, мать была неумолима, она покарала смертью их первенца, она отняла его и отказывалась вернуть.

– Я долго молилась, – повторила Юбертина, – вслушивалась, вдруг что-то шевельнется во мне…

Встревоженный Юбер посмотрел на нее с немым вопросом.

– И ничего! Земля была нема, и во мне ничто не дрогнуло. Все кончено, слишком поздно, мы сами навлекли на себя несчастье.

– Ты винишь меня? – спросил Юбер дрогнувшим голосом.

– Да, это твоя вина, и я тоже виновата, что последовала за тобой… Мы ослушались матери, и вся наша жизнь пошла прахом.

– Значит, ты несчастлива?

– Да, я несчастлива… Женщина, у которой нет детей, не может быть счастливой. Мало любить, для любви нужно благословение свыше.

Измученный Юбер опустился на стул, глаза его были полны слез. Никогда прежде Юбертина не упрекала его так откровенно за незаживающую рану их существования; и если раньше, нечаянно задев его невольным намеком, она тотчас бросалась к мужу, чтобы утешить, то теперь застыла, видя, как он страдает, но ни единым жестом не выказав сочувствия. Он выкрикнул сквозь слезы:

– Стало быть, ты не хочешь, чтобы он женился на ней, как я женился на тебе, не хочешь, чтобы ей выпали твои страдания!

Она просто кивнула со всей силой и простотой своего сердца.

– Но ведь ты же сама сказала, что бедная девочка умрет… Ты что – хочешь, чтобы она умерла?

– Да, лучше смерть, чем дурная жизнь.

Он выпрямился и с трепетом обнял ее, и они оба зарыдали. Еще долго они молчали обнявшись. Он покорился ее решению, но ей пришлось опереться на плечо супруга, чтобы набраться храбрости. После этой сцены, полной отчаяния и решимости, они замкнулись в абсолютном мучительном молчании, которое, будь на то воля Божья, завершится смертью дочери, с чем они заранее смирились.

С того дня Анжелика больше не покидала свою комнату. Она так ослабла, что не могла спуститься в мастерскую: сразу кружилась голова, подкашивались ноги. Поначалу она медленно, держась за мебель, добиралась до балкона. Потом все свелось к перемещению от кровати к креслу. Это был утомительный путь, и она отваживалась проделывать его лишь утром и вечером. И все же Анжелика продолжала работать; она отказалась от рельефной вышивки, которая была слишком трудоемкой, и вышивала разноцветным шелком простой букет; она вышивала с натуры цветы, лишенные запаха и не беспокоившие ее, – гортензии и шток-розы. Она часто подолгу отдыхала, глядя на стоявший в вазе букет, потому что пальцы быстро уставали держать невесомые шелковые нити. За два дня она вышила только одну розу, ослепительно-свежую на атласе; но вся ее жизнь была в этом, она до последнего вздоха не выпускала из рук иглу. Истаявшая от страдания, совсем исхудавшая, она теперь горела прекрасным светлым пламенем.

Какой смысл продолжать борьбу, раз Фелисьен ее не любит? Теперь эта мысль убивала ее: он не любит ее, – возможно, он никогда ее и не любил. Пока у нее были силы, она сопротивлялась своему сердцу, здоровью, молодости, которые призывали ее бежать к возлюбленному. Но теперь она была пригвождена к этой комнате, ей пришлось смириться, все было кончено.

Однажды утром, когда Юбер перенес ее в кресло, поставив под ее слабые ножки подушку, она с улыбкой сказала:

– О, я уверена, что теперь буду вести себя хорошо и никуда не убегу.

Юбер поспешил вниз, задыхаясь, боясь разрыдаться.

XII

В эту ночь Анжелика не могла заснуть. При той крайней слабости, которую она испытывала, бессонница не давала ей сомкнуть веки; а поскольку приближалась полночь и Юберы уже легли спать, она решила встать, хотя это потребовало огромных усилий, на нее нахлынул панический страх, она испугалась, что умрет, если останется в постели.

Она задыхалась, поэтому накинула пеньюар и, добредя до окна, распахнула его. Зима выдалась дождливой и сырой. Покрутив фитиль керосиновой лампы, которая всю ночь горела на маленьком столике, она опустилась в кресло. Там, рядом с томиком Золотой легенды, лежал букет из шток-роз и гортензий, который она вышивала. Чтобы встряхнуться, она решила заняться работой, достала вышивку и, сжав иглу в ослабевшей руке, сделала несколько стежков вдоль лепестка розы. Красный шелк ниточкой крови просачивался между ее белыми пальцами, – казалось, что это капля за каплей сочится кровь из ее вен.

И хотя она перед этим целых два часа металась и ворочалась в жарких простынях, стоило ей сесть в кресло, сон сразу сморил ее. Голова откинулась назад, на спинку,