Читать книгу - "Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя"

в этом порыве слились его пыл, красота и верность, юношеское неведение и неистовая жажда жизни.

– Я – как вы, я ждал, и в ту ночь, когда вы появились в окне, тоже тотчас узнал вас… Расскажите, о чем вы мечтали, как проводили время до…

Но она снова перебила его:

– Нет, давайте говорить о вас, только о вас. Я бы хотела, чтобы для меня не осталось тайн… Хочу, чтобы вы целиком принадлежали мне, хочу любить вас безраздельно!

И она жадно слушала, как он говорит о себе, полная восторженной радости узнавания, поклоняясь ему, как святая мученица у ног распятого Христа. Вновь и вновь они неустанно повторяли, как они полюбили друг друга и как любят теперь. Слова возвращались все те же и всегда звучали по-новому, обретая неожиданный, непостижимый смысл. Они погружались в них, ощущали вкус музыки на губах, и счастье их возрастало. Он признался, что она пленила его своим волшебным голосом, настолько проникновенным, что он был готов стать ее рабом, едва услышав ее. Она призналась, какое восхитительное волнение испытывает, когда его удивительно белая кожа вспыхивает румянцем, стоит ему хоть чуточку рассердиться. И вот они уже удалились от подернутого сумеречным туманом ручья и, обнявшись, углубились под темную сень высоких вязов.

– О, этот сад, – пробормотала Анжелика, наслаждаясь прохладой листвы. – Я так давно хотела попасть сюда… И вот я здесь, с вами!

Она не спрашивала, куда он ее ведет под сенью столетних деревьев, покорная прикосновению его руки. Земля мягко стелилась под ноги, кроны вязов смыкались, теряясь где-то в вышине, как своды собора. Ни звука, ни вздоха, только биение их сердец.

Наконец он толкнул дверь коттеджа и сказал:

– Входите, здесь я и живу.

Отец счел разумным поселить его именно тут, в этом укромном уголке сада. Внизу, на первом этаже, была большая гостиная, наверху – целая квартира. Лампа освещала просторную комнату.

– Как видите, – сказал он с улыбкой, – это дом ремесленника. Здесь у меня мастерская.

Это и впрямь была мастерская, прихоть богатого юнца, который увлекся ремеслом – росписью по стеклу. Фелисьен заново открыл для себя старинные методы, применявшиеся еще в тринадцатом веке, он мог считать себя потомком тех первых мастеров-витражистов, создававших шедевры с помощью скудных средств того времени. Ему было достаточно старого белого стола, на котором он красным мелком размечал стекло, а потом резал его раскаленным ножом, пренебрегая алмазным стеклорезом. Горела небольшая муфельная печь, построенная по старинному рисунку; там завершался обжиг – реставрировался еще один витраж собора; там же, в ящиках, были разложены синие, желтые, зеленые, красные, белесые, крапчатые, дымчатые, темные, перламутровые, яркие стекла, приготовленные Фелисьеном для этого витража. Но сама комната была увешана такими восхитительными тканями, что эта дивная роскошь затмевала обстановку мастерской. В глубине, на старинном реликварии, служившем пьедесталом, стояла большая позолоченная статуя Мадонны, улыбавшейся своими пурпурными губами.

– Ах, значит, здесь вы работаете! – повторяла Анжелика с детской радостью.

Ее очень заинтересовала печь, она потребовала, чтобы Фелисьен подробно объяснил ей свой метод: по примеру старых мастеров он довольствовался однотонными цветными стеклами, на которых просто прорисовывал детали черной краской; поэтому предпочитал небольшие четкие фигуры, подчеркивая положение рук и складки одежды; он считал, что витражное искусство пришло в упадок, как только мастера начали расписывать стекло, покрывать его эмалью, рисовать все более реалистично; он был совершенно уверен, что истинный витраж должен быть прозрачной мозаикой ярких красок, расположенных самым гармоничным образом, всей нежной и сверкающей палитры цветов. Но Анжелике совершенно не было дела до витражного искусства! Все это имело значение лишь потому, что было связано с ним, давало возможность узнать о нем что-то новое, было как бы производным от его личности.

– Ах! – сказала она. – Мы будем счастливы. Вы будете рисовать, а я делать свои вышивки.

Он снова взял ее за руки; здесь, в роскошной обстановке этой просторной гостиной, Анжелика была в своей естественной среде, подчеркивавшей ее красоту и изящество. На мгновение они замолчали. Затем она заговорила снова:

– Так что, все решено?

– Что? – спросил он, улыбаясь.

– Наша свадьба.

Он замешкался на секунду. Его бледное лицо вдруг залилось краской. Она забеспокоилась:

– Вы сердитесь на меня?

Но он уже стиснул ее руки, будто хотел заключить в объятия.

– Решено. Вам достаточно высказать желание, и это будет исполнено, несмотря на все препятствия. Для меня жить – значит повиноваться вам.

Анжелика с сияющей улыбкой сказала:

– Мы поженимся, будем любить друг друга вечно и никогда больше не расстанемся.

Она не сомневалась, что все сбудется на следующий же день, с той же легкостью, с какой свершались чудеса Золотой легенды. Мысль о малейшей помехе или задержке даже не приходила ей в голову. К чему разлучаться, раз уж они встретились? Они любят друг друга, стало быть, они поженятся, все очень просто. Она была счастлива и спокойна.

– Что ж, ударим по рукам, – сказала она шутливо.

Он поднес к губам ее маленькую руку.

– Решено.

И когда она собралась уходить, боясь, что ее застигнет рассвет, и к тому же ей не терпелось открыть свою тайну родителям, Фелисьен хотел проводить ее.

– Нет-нет, а то мы будем прощаться до утра. Я найду дорогу назад… До завтра.

– До завтра.

Фелисьен повиновался, довольствуясь возможностью проводить Анжелику взглядом, а та бежала под темными вязами сада, вдоль залитого светом ручья. Вот она уже миновала калитку и мчится средь высокой травы. На бегу она думала о том, что не сможет дождаться рассвета, что лучше всего прямо сейчас постучать в спальню, разбудить родителей и все им рассказать. Ей не терпелось поскорее открыть секрет, который она так долго хранила, и упрочить тем самым свое счастье, она чувствовала, что не в силах выдержать и пяти минут. Она вошла в садик Юберов и закрыла за собой калитку.

И тут, у собора, Анжелика увидела Юбертину, всю ночь поджидавшую ее, сидя на каменной скамье под тонкими ветками сирени. Проснувшись в мучительной тревоге, та поднялась к дочери, и, увидев, что дверь открыта, все поняла. Вне себя от беспокойства, она ждала, не зная, куда идти, и боясь навредить своим вмешательством.

Анжелика без тени смущения тотчас бросилась ей на шею, сердце ее учащенно билось, она смеялась, радуясь, что ей не нужно больше ничего скрывать:

– Ах, мама, все решено! Мы поженимся, я так счастлива!

Прежде чем ответить, Юбертина пристально посмотрела на нее. Но перед этой цветущей юной невинностью, с ясным взглядом и чистыми губами, все ее страхи отступили. Осталось только ощущение огромного горя,