Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

своего Духа, он вдохнул в него разум[19]. И Бог наказывает тех, кто оскорбляет Марию, кто чудовищно клевещет на неё[20], — ответил мудрец.

— Человек — сын человека. Книга говорит, что Иисус — сын Божьего Духа, следовательно, Иисус не человек, поскольку он не сын человека. Итак, кто же Иисус?

— Тебе не удастся заставить меня оскорбить Бога. Смертным не дано понять Бога, ты же не можешь разрушить землю или достичь горных вершин[21]. Иисус не Бог. Иисус никогда не призывал людей воспринимать его мать и его самого за двух божеств, стоящих ниже Бога![22] А те, кто говорит, что Бог — Мессия, сын Марии, совершают святотатство, ибо Мессия сказал: «О, сын Израилев! Поклоняйся Богу — моему Господину и Вашему Господину»[23].

— Но кто же в таком случае Иисус, если он ни Бог, ни человек? — настаивает Антуан.

Воспользовавшись молчанием хозяина, которого никто не осмеливается побеспокоить, Антуан продолжает:

— Пророк был сыном Абд Аллаха, сына бану Хашим из племени Кюраих. Его мать звали Амина. Магомет, пророк, который указал людям на Коран, родился от человека и женщины.

— Ты прав. И он провозгласил Ислам как совершенную религию[24].

— Значит, религия, данная Иисусом, не совершенная?

— Именно Магомет открыл для нас совершенную религию, — настаивал старый мудрец.

— Но почему Бог, позволивший Иисусу создать землю, птицу небесную, разрешивший Иисусу исцелить немого и больного лепрой, оживить мертвых, как это написано в Священном Писании[25], не сумел сделать так, чтобы Его Дух был способен провозгласить совершенную религию, пришлось ведь исправлять то, о чём говорил Иисус, доверив эту работу сыну человечьему, который сам произошёл от человека?

Почему же ты упрекаешь нас в том, что мы захотели следовать за Словом сына Духа, — продолжил Антуан. — И не очень верить словам человека, рождённого из капли спермы человека, в свою очередь рождённого каплей спермы другого человека, и так из века в век, как об этом сказано в Книге? Кому верить? За кем следовать? За сыном человечьим или за сыном Духа?

Небо на мгновение вспыхивает, окрашивая в фиолетовый вершины дюн, которые сжимают маленький оазис. Сумрак вступает в свои права, отодвигая тени, заставляя их сблизиться, чтобы затем втиснуть в своё шелковое манто всё живое. Расположившись вокруг палатки, остальные кочевники хранят молчание. Сидя на песке, они важно слушают беседу старого мудреца с руми. Костёр освещает широкими мазками их тёмные силуэты, которые постепенно растворяются в нарождающемся мраке. Языки пламени танцуют вокруг очага, пугая толпы ночных мышей, разбуженных ночью.

— Ты плохо прочёл Священное Писание. Ты пока ещё плохо знаешь наш язык. Но ты идёшь по правильному пути. Приходит ночь. Время молиться. Оставь нас, руми, позже мы поговорим о том, что тебя привело к нам.

Протяжное пение, проникнутое ностальгией, растворяется в потёмках, затем снова нарастает, обволакивая вечер неким таинственным присутствием. Антуан не может унять дрожь. Удастся ли ему отыскать Бога своего детства?

Прогуливаясь, он добрался до моря, в котором уютно себя чувствовали суда, а каравеллы превращались в плоскодонные баржи, здесь возникало искушение найти самый легкий путь и избавить спутников Золотого руна от трудного поиска мудрости, попытаться превратить их в грязных и визгливых свиней. Дорога привела его на берег ухода от мирской жизни, откуда он мог бы уплыть к месту вечного покоя.

Почему такой трудной оказалась для него дорога к Богу? Почему идея Бога ускользала между пальцами, подобно песку дюн, в то время как люди в синем буквально по любому поводу обращались запросто к Нему? Разве можно требовать от скромного камешка, чтобы он отождествлял себя со всей пирамидой? Кому-то нужен был храм, а другие обходились молитвой, но и те, и другие могли воспринимать ночные жалобы, восторг радости и крики боли, собирая их в едином гимне?

Он ничего не выдумывал, просто ему хотелось, чтобы за родом человеческим каждый мог бы разглядеть лик Бога, найти путь, который привёл бы к Нему. Ему хотелось быть не камнем на дороге, которая бездумно тянется под ногами путника, но семенем, брошенным в плодородные земли Бри, приносившие самые богатые хлеба. Удастся ли ему сохранить достаточно чистоты, чтобы, преодолев усталость, дойти до избранного народа, смешаться с ним и взлететь над миражами к белоснежным облакам, которые безостановочно раздували полупрозрачные паруса над палатками.

Протяжный стон ветра, налетевшего с востока, принёс с дуновением свежести отдалённый вой шакала.

Круг замкнулся, воцарилась тишина, сотканная из взаимного уважения, желания не нарушать ход мыслей в то самое мгновение, когда день уступает место ночи.

— Мы удерживаем двух руми. Они явились сюда, чтобы осквернить нашу землю. За это их накажут.

— Один из них мой брат. Он прибыл с миром.

— Что тебе до него?

— Друг это тот, кто откроет тебе дверь в любой час, какова бы ни была твоя печаль. Он берёт твой посох и приглашает к своему костру. Слова излишни, ибо он — это ты, а ты — это он. Бог одинаково озаряет лица друзей и братьев. Я вижу образ такого друга. Я чувствую его отсутствие, как однорукий человек ощущает боль там, где когда-то была потерянная им рука. Эта боль сжигает меня. Она пронзает меня, но я бессилен что-либо сделать, чтобы избавиться от неё, ведь руки больше нет. Сейчас это всего лишь мираж, память о котором пожирает меня день и ночь. Но я не крал твоё. Почему ты хочешь отсечь мою руку?

— Мираж, который тебе чудится, — отражение твоей мысли, это образ воспоминания, которое ты хотел бы пережить заново, но оно исчезло в тумане уходящего времени. Также как любая вещь не может иметь двух образов, ты не можешь прожить две жизни, заставляя проснуться свои воспоминания. Пусть дыхание Аллаха вернёт тебя на страницу, написанную задолго до того, как мать родила тебя, ибо наши глаза следят за тобой с момента твоего появления на земле. Ты учишь наш язык. Ты не относишься с презрением, как большинство людей твоей расы, к нашим обычаям. Твои слова — слова святого. Твой брат свободен.

По его знаку два туарега поднимаются и исчезают. Через несколько минут они возвращаются. С ними Марсель.

— Тонио! Чёрт побери!

Он потерял свою куртку пилота. Его рубашка и брюки — одно сплошное грязное пятно, замаранное жиром и мазутом.