Читать книгу - "Susan Sontag. Женщина, которая изменила культуру XX века - Бенджамин Мозер"

В первые дни пребывания в стране она неоднократно подчеркивала, как много была не в состоянии увидеть и понять. «Я пытаюсь понять разницу между ними, но не могу». О принимавших ее вьетнамцах она говорила следующее: «Я переживаю, что они не понимают, что я другая». Насколько это было возможно, она «низвела себя до состояния ребенка: меня водят, решают, какой у меня будет график, объясняют, опекают и за мной, в хорошем смысле этого слова, следят». Это было похоже на полное отречение от воли, которое она описывала в эссе о порнографии, а также на то, что она писала о фильме «Персона» и эстетике безмолвия. Зонтаг было непросто смириться с ситуацией, в которую она попала: «Сложность заключается в том, что они не только пишут весь сценарий, но режиссируют этот фильм. Но, с другой стороны, по-другому и быть не могло»^[756].

Речь вьетнамцев в данном случае тоже мало чем могла быть полезной. «Сложно воспринимать людей в качестве индивидов, когда все говорят в одном и том же стиле и, кажется, повторяют одно и то же»^[757]. Ей казалось, что вьетнамцы говорят на языке, который делает из нее ребенка, словно она снова стала Сью Розенблатт, юным репортером Cactus Press. «Наши враги – казненные лидеры итальянских фашистов. Но сами итальянцы не являются нашим врагами», – писала Сьюзен в возрасте 12 лет. Во Вьетнаме она постоянно слышала клише, из которых уже давно выросла. «Мы знаем, что американский народ – это наши друзья, – постоянно долдонили ей. – Наш враг – нынешнее американское правительство»^[758].

Остается только улыбнуться такой детской постановке вопроса. Что Зонтаг и сделала, впрочем, не без некоторого чувства дискомфорта: «Причина того, что я плохо в это верю: я мечтаю о «взрослом», текстурном, трехмерном мире, в котором живу в Америке… [даже] находясь в этом двухмерном мире этой этнической сказки»^[759]. Однако писатель, любивший сложности, должен был признать – кое-что действительно крайне просто. «На этот раз мне кажется, что политическая и моральная реальность действительно такая простая, как утверждает коммунистическая риторика. Французы были «французскими колониалистами», американцы есть «агрессоры-империалисты», а правительство Нгуен Ван Тхьеу – «марионеточный режим»^[760]. Вот наконец-то кризиса доверия уже нет, как и разрыва между словом и пониманием его значения.

Простой язык ее утешал. Но она понимала, что отказ ума и собственной личности, которые сопутствовали переходу на этот язык, не поможет ей разобраться с собственным сознанием. Если она полностью согласится с мнением вьетнамцев, то потеряет «то, чем отличается от других, и то, что делает меня особенной». В этом случае – потеряет себя, а этого она всегда боялась. («Я не позволю «им» этого у меня отнять. Я не позволю себя уничтожить».) Тем не менее она пыталась понять, что может означать эта потеря.

«Конечно, я могла бы жить во Вьетнаме или в этическом обществе, подобном этому, но только при условии потери большой части самой себя. Хотя я верю, что присоединение к такому обществу значительно улучшит жизнь большинства людей в мире (и поэтому я поддерживаю появление таких обществ), но мне кажется, что я стану беднее»^[761].

Именно поэтому Чоран отказывался от мысли, а также не считал полезным или возможным возвращение к менее сложным формам сознания. Назад дороги не было, невозможно было переписать историю. И желание Сьюзен остаться собой и одновременно принять альтернативу, которая казалась ей проще, не просто дало колоссальный опыт, но и привело к тому, что она начала ощущать себя попавшей в ловушку истории – породивших ее социальных, экономических и политических структур, – а также пойманной внутри самой себя.

«Мироощущение американца, оказавшегося в Ханое, очень сложное»^[762]. Она могла сколько угодно восхищаться вьетнамскими крестьянами-революционерами, но Сьюзен Зонтаг никогда не стала бы вьетнамским крестьянином-революционером. Делает ли это ее фальшивкой? «Моя спонтанная реакция сводится к тому, что надо следовать старому, жесткому правилу «Если ты не можешь переместить свою жизнь туда, где находится твои голова (сердце), то все, что ты думаешь (чувствуешь), является обманом»^[763]. Это парадоксальное желание быть настоящей, будучи кем-то другим, привело ее к еще большему обману по отношению к вьетнамской культуре и к своей собственной.

В первой части эссе «Поездка в Ханой» содержится много искренних признаний в слепоте: «Я хочу, чтобы они победили. Но я не понимаю их революции»^[764]. Язык, безысходность, ощущение завинченных гаек («от которых я не в состоянии поверить, что то, что я вижу, – настоящий срез, демонстрирующий суть этой страны»^[765]) превращает Вьетнам в «похожий на сон» ландшафт с «отсутствующей историчностью», в котором она в свое время видела порнографию. Вьетнам стал «целью того, что является самым отталкивающим в Америке – принципа «воли», стремящейся к праведному насилию»^[766]. Однако тот же самый принцип воли – желание быть другой – заставил ее подчиниться своей американской фантазии об этике и героизме Вьетнама.