Читать книгу - "Susan Sontag. Женщина, которая изменила культуру XX века - Бенджамин Мозер"

«ИСКУССТВО СТАНОВИТСЯ ВРАГОМ ХУДОЖНИКА, ОНО НЕ ДАЕТ ЕМУ ВОЗМОЖНОСТИ РЕАЛИЗАЦИИ – ТРАНСЦЕНДЕНТНОСТИ, – К КОТОРОЙ ОН СТРЕМИТСЯ, – ПИСАЛА ОНА. – ПОЭТОМУ ИСКУССТВО – ЭТО ТО, ЧТО НАДО СВЕРГНУТЬ»^[732].

Многие творческие личности выбрали молчание. Рембо уехал в Абиссинию, Витгенштейн стал школьным учителем, Дюшан посвятил себя шахматам. Это «искусство», которое осваивают для того, чтобы потом его отбросить, являлось продолжением линии старых самоотречений, по своей сути мистических. Это было искусство – движение в сторону монашеской кельи. «Посредством искусства художник очищается – от себя и, в конце концов, от самого искусства. Художник (и, возможно, искусство в целом) все еще находится в процессе движения к «добру»^[733].

Этого можно достичь, избавившись от «плохого», то есть от метафоры. «Язык, – писала Зонтаг, – самый нечистый, самый загрязненный, самый истощенный из материалов искусства». В поздний исторический период, который описывал Чоран и в котором жила Зонтаг, значения забивались словами, как пробки в артериях. Язык воспринимался «не просто как что-то общее, но как что-то коррумпированное, находящееся под тяжестью исторического накопления». При всем этом накоплении в языке не было слов для теней Освенцима и Хиросимы. «Нам не хватает слов, и у нас их слишком много», – писала она.

Выходом из этой ситуации был простой отказ от языка, что Зонтаг и считала главной особенностью совриска. «Искусство нашего времени шумное и просит тишины». Пустые полотна Рушенберга и Ротко, беззвучная музыка Джона Кейджа были попытками играть с ценностями искусства, которые раньше считались атрибутами религии^[734]. Но писатель не мог отказаться от языка. Точно так же как Клейст и Чоран, Зонтаг не была мистиком. Она стремилась понять мир с помощью инструмента, от которого отказались многие творцы: истощенного и нечистого языка.

Вопрос того, как могла бы выглядеть (и звучать) эстетика безмолвия, раскрывает картина Ингмара Бергмана, снятая во время войны во Вьетнаме. «Персона» вышла в 1966 году, в ней, пожалуй, лучше, чем в любом другом фильме, раскрыты удушающие дилеммы современного сознания. Две женщины – актриса Элизабет и медсестра Алма. Элизабет потеряла дар речи, и доктора не в состоянии определить причину недуга. В первый раз она начинает шевелиться, когда по ТВ показывают кадры самосожжения вьетнамского монаха, потом внимательно рассматривает известный снимок испуганного мальчика, которого арестовывают в варшавском гетто.

Какие слова могли описать изображения такой жестокости? В данном случае более уместным было бы молчание. Бергман в образе Элизабет раскрывает другую форму жестокости. Ее отказ от языка – это отказ от связей, которые могли бы сделать ее судьбу (какой бы она ни была) менее жестокой. Она наказывает Алму, она наказывает своего мужа и ребенка. Через ее образ Бергман наказывает своих зрителей. Безмолвие в картине «Персона» – это совсем не то шутовское молчание, которое можно наблюдать в документалках Уорхола. Практически никто не отсмотрел его восьмичасовой фильм «Эмпайр», снятый одним статичным кадром, в котором видно Эмпайр-стейт-билдинг. Не верится, что Уорхол вообще рассчитывал на то, что такие герои найдутся. В отличие от этой тишины, тишина Бергмана – это настоящая мука. Картина «насыщена практически оскверняющим зарядом человеческой агонии»^[735], – писала Зонтаг в сборнике эссе.