Читать книгу - "Susan Sontag. Женщина, которая изменила культуру XX века - Бенджамин Мозер"

Как и в большинстве произведений Зонтаг, видение и зрение представляют собой тему, часто используемую для метафоры. Хестер слепая, Дидди работает на производстве микроскопов. Зрение представляет для Дидди источник боли. «Если бы вы знали, – говорит он, – как я страдаю от того, что вижу. Как мне больно все это видеть… почти все такое уродливое»^[705]. Поэтому он стремится к красоте, которая, как он подозревает, может отвлечь от правильного восприятия окружающего, и частично именно поэтому он заинтересовался судьбой Хестер. Та видит окружающее совершенно по-другому, и ее «видение» практически становится для Дидди идеалом. Так как Дидди должен видеть, его мучают обманы и неуверенность в том, все ли он видит правильно или нет.

Ему снится, что он в больнице, где Хестер делают операцию, и начинает «очень осторожно» фотографировать происходящее.

«Ей, должно быть, больно. Вот как она крутится на операционном столе. Врачи не останавливаются. Дидди хочет что-то сделать, но он далеко отсюда. Он продолжает фотографировать, щелкая затвором фотокамеры… Он наблюдает за Хестер, словно она объект его научного изучения. Медленно меняя настройки фотоаппарата, от поднимает и опускает вставленные в ее тело трубки, чтобы изменить ракурс съемки»^[706].

Прибор – микроскоп или фотокамера – используется для того, чтобы дистанцироваться от боли других людей, технология используется для защиты от неопосредованного видения. Однако при этом фотокамера может сделать процесс видения еще более болезненным, о чем Зонтаг писала в эссе «О фотографии»:

«В больнице в Шанхае я наблюдала операцию, во время которой рабочему под акупунктурной анестезией вырезали пораженные язвой 9/10 желудка. Я наблюдала за этой трехчасовой операцией (это была первая операция, которую я видела) без тошноты. У меня даже ни разу не возникло желание отвести глаза. Спустя год во время просмотра в Париже документального фильма Антониони «Чжун Го», во время сцены, когда скальпель режет плоть, мне пришлось несколько раз отвести взгляд»^[707].

Так как же правильно смотреть и видеть? Отсутствие дополнительного девайса не гарантирует приближение к реальности, что Зонтаг поняла в Шанхае, а Дидди в книге. Он отказывается от изображений и зрения, и когда и это не помогает ему приблизиться к той правде, которую он ищет, то отказывается и от языка:

«Он решил, что ничто механическое и ровное не должно мешать его восприятию Хестер, и хочет найти способ уменьшения разговора без потери контакта с девочкой. У него уже нет изображений, и поэтому он не может полностью принести в жертву слова. Он может их только заменить»^[708].

Они находят эту замену в телесности. Хестер освоила физический язык – она ориентируется в мире не при помощи изображений и языка, а при помощи формы и осязания. Потом у них происходит тактильный секс, «все больше и больше, объединяющая тема их отношений»^[709]. Точно так же как и глаза могут что-то показывать, а что-то скрывать, и Дидди понимает, что существует хорошая и плохая слепота. Хороший способ невидения возвращает их в их отчужденные тела:

«Благородная слепота. Как у греческих статуй. Они без глаз и поэтому кажутся еще более живыми, более заземленными в собственном теле, более присутствующими. И глядя на них и думая о них, мы чувствуем, что более присутствуем в самих себе.

Неблагородная слепота: слепота концентрированных гнева и отчаяния. Что-то пассивное. Как негативная скульптура смерти. Так у утопленника в первую очередь сгнивают глаза, и в пустые глазницы заплывают угри».

Стоит отметить, что обложка первого издания книги была совершенно черной.

Книга передает ощущения темноты, слепоты и подавленности (словно человек потерялся в туннеле). Может быть, весь смысл книги только в том, что читатель чувствует себя полностью истощенным, когда добирается до ее совершенно безрадостного конца.