Читать книгу - "Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин"

диковинные орехи, а уж потом подали жареную баранину, мелко порезанного жареного поросенка. Все приходилось брать палочками, ложек и вилок у китайцев нет. Палочки – это чистое мучение, господа!

У них подают все наоборот. Сначала сласти, потом мясо, а некое подобие супа – в конце обеда.

Бедняге Шишмареву вместе с маньчжурским секретарем Айжиндаем во все продолжение обеда пришлось стоять на ногах. Яков Парфентьевич потом жаловался, что он не решился из-за этого попробовать рисовую водку, которую хозяева подавали подогретой в крошечных чашечках. Водкой нас обносили со строгим соблюдением чинов. Сначала заходили к генералу и наливали ему с Перовским, потом – к нам. Здесь выбирали тучных и видных, а уж потом наливали остальным.

– О чем же говорили? – опять спросил поручик Козловский.

– Да так, всякие любезности: как называется город, в котором мы родились, и что у кого болит? А о главном не упомянули ни слова. Уже в конце обеда, окончившегося в седьмом часу, Ишань предложил переговорить о деле, но Николай Николаевич отказался. Он заявил: сегодня будем пировать, а дела отложим до завтра.

Нынче как раз и должно начаться первое деловое свидание. Но я выехал к вам еще до рассвета с приказом.

* * *

Через какой-то час после прибытия курьера баржи линейцев снялись с якорей и направились к Айгуню. Провожая первую роту, Прещепенко, Коровин и Козловский выстроили на берегу своих солдат.

Отъезду из Благовещенска особенно рады были Михайло Леший и Игнат Тюменцев. Для Михайлы кончилось наконец его добровольное заточение в трюме, и он с радостью, потерев ладони, взялся за весло.

– Ты смотри, Михайло, не налегай сразу, – говорили ему соседи. – Болел же…

– Ничего, – отвечал солдат, – на меня эта болезнь раз в год находит. Теперь переболел – долго не тронет.

Игнат радовался тому, что плывет он все ближе и ближе к тем краям, где ждет его Глаша. «А может, опять свидимся. Вдруг станет батальон там, где жена моя невенчанная живет, – думал солдат. – Ох, господи, случилось бы так!»

К стоянке генерал-губернатора у Айгуня прибыли в четвертом часу. Генерал только что вернулся с переговоров, которые длились с десяти часов утра до трех дня, устал и, ожидая к себе князя Ишаня, капитана Дьяченко не принял. Он передал через Шишмарева, что приказ о дальнейшем следовании батальона будет вручен утром.

Яков Парфентьевич Шишмарев был среди тех немногих людей, которые участвовали в переговорах с русской стороны. С утра в Айгунь прибыли он, генерал-губернатор и статский советник Перовский. Позже, с картами, на которых была нанесена предполагаемая граница, пригласили выехавшего наконец на Амур в качестве оберквартирмейстера Будогосского, того самого чиновника, с которым никак не мог поладить Венюков.

Переговоры проходили в той же комнате айгуньского амбаня, где накануне обедали Муравьев и князь Ишань. С одной стороны стола на широких нарах сидели Ишань и Дзираминга, с другой – русские. Шишмареву и Айжиндаю вновь, все пять часов, пришлось стоять, соблюдая китайский церемониал.

– О чем же говорили, если не секрет? – спросил Дьяченко.

– Отчего же, – ответил Шишмарев. – У меня было время все запомнить. Ведь каждая фраза повторялась трижды. Сначала говорил Николай Николаевич, потом его слова я переводил на маньчжурский. Князь Ишань, хотя он и природный маньчжур, но, пребывая при дворе императора, отвык уже от родного языка, и для него с маньчжурского на китайский переводил Айжиндай. Но позвольте по порядку о самих переговорах. Николай Николаевич изложил Ишаню причины наших действий на Амуре. И опять, как и писал о том прежде китайскому трибуналу внешних сношений, предложил определить границу обоих государств по Амуру и Уссури. Он подчеркнул, что эта граница представляет удобную естественную черту между нашими странами. После этого на совещание был приглашен господин Будогосский с картами, на которых уже был нанесен проект граничной черты.

Когда князь Ишань стал говорить, что Дайцинское государство очень велико, у него немало забот, кроме Амура, и он еще подумает, надо ли спешить с решением такого небольшого вопроса, как разграничение на севере, Николай Николаевич, по-моему, весьма кстати напомнил, что Китай сейчас в войне с англичанами и что англичане могут обнаружить желание завладеть устьем Амура и местами, от него к югу вдоль морского берега лежащими. А Россия вправе им в этом воспрепятствовать только в случае, если на основании заключенного договора покажет означенные места нам принадлежащими.

После этого Николай Николаевич предъявил китайцам свои полномочия на переговоры и, так как шел уже третий час, пригласил князя Ишаня к себе на катер.

Да вон, кстати, и сам князь! Ну, я удаляюсь, господа, извините.

С правого берега, от Айгуня, отчалили две большие джонки. Они быстро пересекли Амур и стали по обе стороны от генеральского катера.

Ровно в четыре часа показался на палубе цзянь-цзюнь Ишань в сопровождении своей свиты. Впереди вышагивали два оруженосца и прислужник с трубками. За ними шел сам Ишань, следом двигались айгуньский амбань Дзираминга и Айжиндай. Все они поднялись на русский катер.

Как только сели за стол, уставленный чаем, сластями, бутылками мадеры, шампанского и ликера, на берегу заиграл оркестр Иркутского конного полка. За угощением, как и вчера на обеде у амбаня, о деле не говорили, Ишань с удовольствием слушал оркестр, а когда к нему присоединился хор, пришел в восторг и некоторые песни просил повторить по два раза.

Понравились Ишаню и угощения. В самом добром настроении, согретый вином из разных бутылок, он снял с себя курму, сказав при этом, что у нее длинные рукава и в ней очень жарко, и остался в нижней рубашке, похожей на поповский подрясник. Потом оруженосцы вывели его под руки на палубу освежиться. Уехал Ишань уже под вечер.

* * *

Для солдат первой роты приезд китайцев, а потом игра оркестра и хор оказались неожиданным развлечением. Дьяченко всех их, кроме часовых, отпустил на берег. Игнат и Кузьма сидели рядом с трубачами, покуривая табак из Игнатова кисета.

Слушая, как солдаты играют одну песню за другой, Игнат вспоминал, как еще совсем недавно в Засопошной сходились вечерами парни и девки у костра и тоже пели и плясали. «И как я тогда не примечал Глашу, – думал он. – Ведь и жили-то рядом, и на вечёрки она последний год ходить стала, а не примечал».

Кузьма за двадцать с лишним лет службы совсем забыл родной дом и семью. Раз в год, а то и в два, приходило от брата письмо. Столько же писем отправлял Кузьма домой. А что писать в тех письмах, ни он,