Читать книгу - "Великий разлом - Кристина Энрикез"

массивного корабля, увидел во всех подробностях коричневый деревянный корпус. С одной стороны, это внушало страх, поскольку Франсиско понял, что это значит – канал будет достроен, они проложат путь к Атлантическому океану, – но сильнее страха оказался благоговейный трепет оттого, что к нему вернулось воображение. Он почти боялся пошевелиться, чтобы его воскресшее воображение не привязалось каким-то образом к этому месту. Но когда кто-то закричал и все люди, находившиеся поблизости, бросились врассыпную, он тоже отбежал в сторону, и раздался несильный взрыв, и воздух наполнили камешки и дым. Франсиско снова нервно поднял взгляд. Высоко над головой он увидел корпус еще одного корабля, длинный, узкий и серый, плывущий по поверхности еще не существующей воды. Канал ему не нравился. Никогда не нравился, и Франсиско говорил себе, что до конца своих дней не изменит своего мнения на этот счет. Но в тот момент вид этого корабля принес ему огромное облегчение.

С новыми силами Франсиско зашагал дальше.

– Омар! – крикнул он. Впервые за шесть месяцев он произнес имя сына. – Омар! – продолжал он звать, взволнованный самим этим звуком, но если кто-то его и слышал, то не подавал виду.

В конце концов он обнаружил, что идет между рельсами и шеренгой рабочих. Мужчины размахивали кайлами на склоне горы, и Франсиско вглядывался в каждого, высматривая худощавую фигуру Омара и его соломенную шляпу, перевязанную веревкой. Франсиско смотрел, как рабочие снова и снова откалывают камешки от скалы, и думал, что это так же эффективно, как точить дерево зубочисткой.

– Омар! – выкрикнул он.

И кто-то прокричал ему по-английски:

– Ты! Ты, там! Кто ты такой?

Слова были иностранными, на языке, которого Франсиско не знал, но он понял, что этот человек обращается к нему. Это был крепкий белый мужчина в комбинезоне и высоких резиновых сапогах. Стоя на скалистом выступе, он указывал на Франсиско, тыча пальцем. Несколько рабочих, находившихся в пределах слышимости, перестали копать и повернулись в сторону Франсиско. Франсиско выкрикнул:

– Омар?

Рабочие, все молодые, темнокожие и перепачканные грязью, непонимающе уставились на него. Франсиско попробовал еще раз:

– Омар Аквино? Él es mi hijo[53].

Этот диалог был обречен с самого начала. Рабочие, которые оборачивались, пожимали плечами или качали головами. Один из них, с бакенбардами, доходившими до подбородка, задержался взглядом на Франсиско, но, когда белый мужчина в комбинезоне стал кричать на них, все вернулись к работе. Франсиско почувствовал тщетность своих усилий, но все же предпринял последнюю попытку:

– Омар Аквино? Estoy buscando a mi hijo[54].

Никто из рабочих не понял, что сказал Франсиско. Они слышали «Омар», но это имя ни о чем им не говорило. Если бы Клемент, Принц или Джозеф не последовали примеру Омара и не вышли из игры, увидев, что сделал Миллер, они бы что-нибудь ответили ему. К концу того же дня каждый из них найдет другую работу в карьере. Клемент устроится кондуктором и будет зарабатывать шестнадцать центов в час вместо десяти. Джозеф проработает несколько недель на строительстве моста и вернется домой. А Принц будет, насвистывая песенки, закладывать динамит в выемке Бас-Обиспо, где и проработает весь следующий год, пока не увлечется песенкой настолько, что динамит взорвется раньше времени, убив его и еще двадцать пять человек. Будь там Берисфорд, он бы тоже мог помочь Франсиско, но Берисфорд был мертв. К тому времени его уже похоронили. И когда по склону стал спускаться белый человек, дико размахивая руками, Франсиско поспешил прочь.

Франсиско бродил по Ла-Боке, прохаживаясь взад-вперед вдоль карьера, мимо людей, таскавших шпалы, мимо людей, сидевших на буровых установках, похожих на гигантских кузнечиков, мимо диспетчерских вышек и грузовых вагонов, по рельсам и камням, пока не увидел всех, кого только можно, некоторых даже по несколько раз. Он звал Омара по имени, но никто из тех, кто его слышал, не мог ему помочь. Нигде не было его сына. Франсиско чувствовал себя беспомощным. Он проделал такой путь. В голове у него стучало от шума, глаза слезились от дыма. Он устал, перепачкался и взмок от пота. Когда прозвучал свисток, возвещая конец рабочего дня, мужчины, среди которых, похоже, не было Омара, побросали инструменты и стали выбираться из Выемки. Чумазый и подавленный, Франсиско последовал за ними.

27

Рената, Валентина и Хоакин сидели, скрестив ноги, бок о бок перед домом, глядя на безотрадно пустынный речной берег. Валентина, одетая в поллеру, держала в руках маленький панамский флаг, который сшила сама. Кроме того, она заплела волосы в косу и уложила в виде короны, пытаясь придать себе величественный вид.

Было десять утра, и уже минут пятнадцать, как они трое сидели, глядя на могучую реку и ожидая внимания.

– И где же все? – спросила Валентина. Ни души на берегу не двигалось в их сторону. Ни души не двигалось ни в какую сторону, если уж на то пошло. Даже центр города, различимый вдалеке, выглядел обескураживающе безлюдным.

Хоакин сказал:

– Может, время перевели на панамское?

Оставив его без внимания, Валентина обратилась к Ренате:

– Ты напомнила людям?

Рената кивнула:

– Я вчера обошла тридцать домов.

– А ты? – спросила Валентина Хоакина.

– Я? Да я, наверное, сотню обошел.

– В городе всего девяносто домов.

– Правда? Тогда я, наверное, тоже обошел домов тридцать, как и вы.

Две недели, проведенные в Гатуне, изменили отношение Хоакина к этому городу. Он нашел, что жизнь здесь довольно приятна и будничный шум мягче и монотонней, чем в Панаме. Когда он шел по улице, люди махали ему. В хозяйстве у Чучо Мартинеса жила одна чудная свинья, с большим коричневым пятном на спине, и Хоакин мог поклясться, что она уже узнавала его, потому что каждый раз, как он приближался к забору, она подбегала, просовывала пятак между досками и хрюкала ему. Хусто де Андраде, у которого был фруктовый киоск на вокзале, дважды давал Хоакину бесплатный апельсин и, словно родитель, уговаривал его поесть. Вчера, когда Хоакин стучался в дома, столько человек выходили и разговаривали с ним, что он стал чувствовать себя их соседом, одним из них. Даже Рената начала относиться к нему более-менее сносно. В его глазах она не стала ни более привлекательной, ни менее скучной, но, по крайней мере, повариха она была хоть куда.

Валентина посмотрела на Хоакина.

– Ты сказал своим покупателям? Всем, кого знаешь на рынке?

– Конечно, любимая. Я им сказал: «Будущее Панамы поставлено на карту!»

– Ну и почему же их не видно?

– Может, они еще не приехали?

Валентина тяжело вздохнула. Она взмахнула флагом над головой и крикнула:

– Мы отсюда не уйдем!

Но некому было услышать