Читать книгу - "Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль"

только призраками прошлого. Мне явился Казанова в своем длинном алом одеянии, а потом Бальестер, страшно разозленный, ругал на чем свет стоит всех красных подстилок мира. Я видел Бардоненша, самого лучшего фехтовальщика в мире, который шептал: «Mon ami, mon ennemi, où êtes-vous?» Передо мной прошли Анфан, Перет, Нан, Анфан, Анфан. Амелис. Да, и она, Амелис, тоже.

Пересекая узкое пространство между двумя стенами, они говорили сами с собой. А вот воришка Анфан ничего не говорил, он только пищал жалобно, как маленький котенок, потому что, как все призраки, не мог воровать. Они меня не замечали, ибо я не принадлежал ни к миру живых, ни к миру ушедших. На самом деле настоящим призраком был я сам.

Бред сменился приступами ярости. Я ругал моих стражников последними словами и швырял в них пригоршни вшей. Они отвечали мне ударами прикладов, но даже на дне самого темного подземелья человек находит способ шантажировать врага. «Убейте меня, – говорил я им, – и Вербом расправится с вами». Потом они даже бить меня перестали, что меня огорчило. Говорят, мы существуем, пока в этом мире есть человек, который нас любит, и я пришел к заключению, что верно и такое утверждение: мы существуем, пока в этом мире есть человек, который нас ненавидит. А обо мне забыли даже мои мучители. За одной ночью следовала другая, и так до бесконечности. Да, правила бурбонских тюрем совсем просты.

Я потерял дар речи. Странное явление. Если человек не разговаривает, его органы остаются исправными, но его мозг теряет способность ими управлять. И однажды, то ли ночью, то ли днем, я сдался.

«Это конец», – сказал я себе. Мое тело уподобилось осажденной крепости, чьи стены уже разрушились в разных местах, и смерти ничего не стоило справиться с последними ее защитниками. Я смирился по одной причине: раз мстительный Вербом хотел, чтобы я не умер, а вечно страдал, возможно, своей смертью я брошу ему последний вызов. И знаете, что особенного в конце жизни? Оказывается, ничего особенного в нем нет. Ты умираешь, и все. Тоже очень просто.

Я уже полностью отрешился от жизни, когда вдруг услышал какой-то голос. Это был не один из моих стражников и не кто-то из посещавших меня призраков. Какой-то мужчина разговаривал за стеной. Человеческий голос! Кого-то заперли в одной из соседних камер, которые обычно по приказу Вербома оставались пустыми, чтобы лишить меня любого контакта с миром. Наверное, какого-то узника перевозили в другую тюрьму.

К несчастью, я так обессилел, что не мог издать ни одного звука. Мой сосед разговаривал сам с собой, очевидно, чтобы не поддаться грустным мыслям. Он командовал войсками, словно перед ним строилась армия, давал советы каким-то родственникам; осуждал кого-то за недостойное поведение и делил наследство. Потом он диктовал самому себе свои воспоминания. Этот тон человека, идущего навстречу неизбежному так, словно в его действиях нет ничего необычного; этот голос, который никогда не дрожит, всегда мощный и непреклонный, эти слова, грохочущие, как камнепад. Это был Вильяроэль.

Когда я узнал его, силы ко мне вернулись, и я смог доползти до двери и постучать в нее кулаком.

Голос замолчал, его обладатель прислушался. Хотя установившееся молчание длилось совсем недолго, оно выводило меня из себя. Вероятно, он понял, что его собеседник не может говорить, и наконец произнес:

– Один удар означает «да», а два – «нет». Я предполагаю, что ты оказался здесь, потому что сражался за короля Карлоса.

Два удара. Нет, мы сражались не за какого-то короля, мы отстаивали свои жизни, свои дома и своих родных. Мы боролись за наши Конституции и за наши Свободы. Он все понял и тихонько рассмеялся, и этот смех пролил бальзам на мою душу. Вильяроэль помедлил немного, а потом задал следующий вопрос:

– Пехота?

Два удара.

– Конница?

Два удара.

– Артиллерия?

Два удара. Я был инженером.

– Ты был в Барселоне?

Один удар.

– Под моим командованием?

Четыре лихорадочных удара.

– Я по-прежнему твой командир, – сказал он, повысив голос, как в былые времена. – Твое дело – подчиняться. И я приказываю тебе жить.

Доказательством того, что жизнь еще не покинула Суви-молодца, были его слезы. Он, вероятно, услышал мои всхлипывания и добавил:

– Не отчаивайся, сынок. Некоторые события невозможно описать словами, но те, кто их пережил, способны перенести все.

Приказ Вильяроэля был настоящим приказом, даже для такого безалаберного инженера, как Суви-Длинноног. Я решил ему подчиниться, свернулся в клубок и замер.

Я перенесся в сферический зал Базоша[26]. Даже бурбонские тюрьмы не могли разрушить этих белых стен. Я, словно сквозь туман, вспоминаю, как мои пальцы, которые действовали сами по себе, убивали тараканов и засовывали их мне в рот. Можно сказать, что я впал в спячку. Но однажды белая дверь открылась, и на фоне ослепительного света появились две темные фигуры.

Сначала я ничего не понял. Это были французы: два посланца, которые в моем присутствии закрыли себе рты и носы надушенными одеколоном платками. На их лицах было написано отвращение, когда они начали спорить со стражниками, а потом заплатили крупную сумму за это истощенное существо, чуть прикрытое старым мешком, босое и обросшее волосами, чьи длинные кривые ногти напоминали клюв удода.

Меня вытащили из тюрьмы и посадили в закрытую карету. На протяжении всего путешествия мои спутники не отрывали надушенные платки от своих носов, потому что мое тело отвратительно воняло. Они избегали моих сумасшедших взглядов и даже между собой не разговаривали. Я выпил немного воды и чуть-чуть поел, заглатывая куски, словно жадная гиена, но при этом пребывал в полном недоумении. Если они хотели меня убить, зачем надо было ехать так далеко? А если, напротив, по какой-то необъяснимой причине собирались спасти меня, почему не переодевали и не кормили как следует?

Я все понял, когда мы добрались до места назначения на юго-востоке Франции. Это были посланцы Джимми, получившие приказ доставить меня в том самом виде, в котором они меня найдут. Это было в духе Бервика. Он хотел, чтобы я явился в его дворец и подошел к столу, накрытому серебряными приборами и блюдами с обильной и ароматной пищей, как обнищавший политик. Тогда контраст будет столь разительным, что я сдамся на его волю. Меня усадили за стол как раз напротив него.

– Что это такое? – разъярился он. – Я послал вас за заключенным, а вы привезли мне жертву кораблекрушения.

Он не узнал меня. За два года заключения я ни разу не мылся и не стриг волос. Грязные и спутанные лохмы спускались по моим плечам,