Читать книгу - "Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль"

потом не могли ничего толком объяснить. Я представляю себе, как его допрашивали на суде: вам не показался странным приказ сломать тот самый инструмент, который вы должны были охранять? А, так это был приказ капитана? Откуда взялся этот таинственный капитан? Я, естественно, при первой же возможности испарился, а рекруту еще повезло, что ему дали только пару лет работ на галиоте.

Меня до сегодняшнего дня поражает мысль о несчастном стечении обстоятельств в этой таверне Бордо. Если бы одно-единственное, самое крошечное звено в цепи событий изменилось, моя судьба была бы совсем иной. Например, если бы этот тип сел слева от меня, а не справа, он вместо моего профиля увидел бы американскую маску и никогда бы меня не узнал. Но он сел справа и узнал меня. Представьте себе ситуацию! Несчастного идиота, который был прикован к веслу долгие месяцы, выпускают на свободу, и первым человеком, сидящим рядом с ним в таверне, оказывается виновник всех его несчастий! Его рожа не представляла для меня никакого интереса, но у него были самые веские причины сохранить в памяти мое лицо. Или хотя бы его половину.

Но этим дело не кончилось. Узнав меня, он бросился искать какого-нибудь представителя власти, который мог бы меня арестовать. Найди он любого другого офицера, мне, наверное, удалось бы отвертеться. Кто поверит словам бывшего преступника? Но, к моему несчастью, по роковому стечению обстоятельств как раз в те дни Йорис Проспер ван Вербом, самая жуткая сволочь из всех, какие когда-либо рождались между Эбро и Рейном, находился в Бордо по частным делам.

Как вам уже известно, Вербома и Суви-молодца объединяло взаимное отвращение, подобно тому как полоска горизонта соединяет море и небо. Мои отношения с Джимми были невероятно запутанными, а вот Вербома я просто ненавидел чистой и абсолютной, словно философский камень, ненавистью, точно так же, как он меня. О этот Вербом, колбасник из Антверпена. Со дня нашей первой встречи во дворе Базоша нам не раз представлялся случай взрастить нашу взаимную вражду. Вот уже сорок лет, как его нет в этом мире, а я до сих пор его ненавижу. (Кстати, моя дорогая и ужасная Вальтрауд, я уже рассказал, как убил его?)

В тот день Вербом, который всегда водил дружбу с власть имущими, беседовал в таверне с судьями из Бордо. И как раз в это время туда явился этот недоумок.

Он был вне себя и взывал к справедливости, но не мог ничего толком объяснить. Его уже готовы были выпнуть взашей, когда Вербом, который отнюдь не был дураком, навострил уши: осада Барселоны? Предатель? Саперный инструмент?

Еще до того, как выйти на улицу, я знал, что меня ждут неприятности, крупные неприятности. Откуда я это узнал? Не имею понятия. Но сомнений у меня не было. Когда я шагнул за порог, в мою грудь целилась добрая дюжина солдат с примкнутыми к ружьям штыками. Надо ли говорить, кто командовал взявшими меня в плен? Не кто иной, как мой старый сердечный дружок Йорис Проспер ван Вербом.

Он приподнял мой подбородок кончиком своей шпаги.

– Ты попался, – сказал он и объявил: – Нет, ты не умрешь. Но я сделаю так, чтобы каждый следующий день твоего существования был ужаснее, чем предыдущий. И это будет длиться бесконечно.

* * *

Условия заключения в бурбонских тюрьмах можно описать очень быстро, пары слов будет достаточно. Вот, пожалуйста: моментально, без всякого переходного периода между свободой и ее лишением, жертва оказывается запертой в камере со стенами помощнее константинопольских двадцать четыре часа в сутки, и все. Конец описания. Коротко и ясно, не правда ли?

Узник живет в этом узком прямоугольном пространстве, где с серых каменных стен всегда сочится вода. Видеть внешний мир я мог только через узкую перпендикулярную полу щель; ее высота не превышала полуметра, а ширина – трех пальцев. Больше там ничего не было, и это «ничего» надо понимать в самом прямом значении – ничего. Стражники никогда не показывались заключенным на глаза, но были услужливы; естественно, если у вас были деньги. Хочешь грязное одеяло? Плати за него. Хочешь матрас из гнилой соломы? Плати. Хочешь есть? Плати.

Но кто из родных или друзей мог снабдить меня деньгами? Меня, именно меня… Все люди, которых я любил, погибли, а новые друзья остались в такой далекой Америке! Я постепенно сбыл стражникам всю свою одежду в обмен на еду. За брюки и рубашку мне удалось выторговать плошку горячего водянистого супа и старый мешок, который я превратил в рубаху, проделав зубами три отверстия: одно в середине дна мешка, чтобы просовывать туда голову, и два по бокам – для рук. Это одеяние доходило мне как раз до срамного места, но не прикрывало его, и мне вспоминается, что стыд стал для меня самым ужасным мучением в то время.

Я преисполнился благодарности к Mystère за то, что он допустил существование тараканов. Если раскрошить такое насекомое как следует и обильно смочить слюной, его вкус напоминает баклажан. Однако нетрудно понять, что при таком питании рано или поздно я должен был заболеть. Сначала я потерял счет времени, а потом стал терять сознание. И тогда, к моему удивлению, мои стражники стали время от времени, весьма нерегулярно, бомбардировать мою камеру корками заплесневелого хлеба. Сострадание? Совсем наоборот. Вербом, которого осведомляли о моем состоянии, не мог позволить смерти прекратить мои мучения.

Последним моим достоянием была маска, прикрывавшая мне половину лица. Ее сделали из особой керамики, и ее поверхность, украшенная красными и фиолетовыми спиралями, защищала меня на войне, когда я служил самому живописному из королей, Цезарю-ямаси. Нет, я ни за что не хотел расставаться с маской, которая была единственным свидетельством былого человеческого достоинства на теле, его уже потерявшем. И что я сделал? Само собой разумеется, продал ее за бесценок. Голод не знает принципов.

Даже мои стражники сумели понять ценность этой удивительной маски. За нее я получил половину курицы, которая вспоминается мне как самое изысканное яство, какое я только пробовал в жизни. Я съел ее вместе с перьями и когтями. После этого у меня не осталось НИЧЕГО.

Полуголый, мокрый, голодный, одинокий, страдающий от боли и лихорадки… И нечем прикрыться, когда эта жалкая рвань не доходит даже до мошонки. Как жестока природа, которая для защиты от холодных и влажных камней даровала нам такую слабую границу, такую тонкую оболочку, известную под названием человеческой кожи!

Я стал видеть людей, проходивших сквозь стены и снова растворявшихся в них, потому что они были