Читать книгу - "Susan Sontag. Женщина, которая изменила культуру XX века - Бенджамин Мозер"

В ФЕВРАЛЕ ЧЕРЕЗ АННЕТТ СЬЮЗЕН В ДОМЕ ФИЛОСОФА ЖАНА ВАЛЯ НА УЛИЦЕ LE PELETIER ПОЗНАКОМИЛАСЬ С САРТРОМ.

Зонтаг подробно описала квартиру и обстановку – мебель из Северной Африки, библиотеку в 10 000 книг, тунисскую красавицу-жену Валя, которая была моложе мужа на 30 лет^[420]. Это был мир, настолько далекий от того, в котором выросли Сьюзен и Аннетт, что для того, чтобы в него приняли, надо было адаптироваться. При этом многие соглашались с тем, что Аннетт в процессе этой «адаптации» заходила слишком далеко. (Из уст еврейской девочки, выросшей в Бруклине, безупречный британский акцент был, согласитесь, перебором.) Тем не менее все, знавшие Аннетт в Париже, считали ее талантливой, а Сьюзен была от нее без ума. «Сначала Сьюзен была ее почитателем, – говорил Стивен Кох, который близко знал их обеих. – Она была под большим впечатлением от Аннетт, а Аннетт восхищалась Сьюзен»^[421].

Сьюзен очень удивил круг интересов Аннетт. Зонтаг получила традиционное образование, что означало воспитание некоторой неприязни по отношению к немцам. Но если Германия и проиграла войну, престиж немецкой культуры нисколько не уменьшился. В таких вузах, как Чикагский университет и Гарвард, преподаватели оставались под влиянием Фрейда, Маркса (и их последователей). Большую роль и влияние имели и современные немецкие мыслители: Манн, Адорно, Маркузе и Штраусс. Этих людей «совершенно не интересовала послевоенная континентальная культура», как выразился Кох, что фактически означало культуру Франции.

Однако французскую культуру было сложно игнорировать. В экономическом смысле Франция понесла гораздо меньше убытков, чем Англия. Французских писателей не интересовала беспочвенная заумь, а занимали большие человеческие вопросы, возникшие после нацистской оккупации, и переработка богатого французского наследия времен Просвещения. Во Франции на английском языке печатали многие великие модернистские произведения – Генри Миллера, Джеймса Джойса, Сэмюэля Беккета, Владимира Набокова, которые, на минутку, были запрещены в основных англоговорящих странах. Французские философы – Жене, Бовуар, Сартр и Камю – были одними из самых влиятельных в мире (и Сьюзен о них напишет). Кроме этого – во Франции была впечатляющая школа кинематографии, сложившаяся вокруг режиссеров Годара, Рене и Брессона. Англо-саксонские академические круги такое кино не воспринимали всерьез.

А вот Аннетт Михелсон относилась к французскому кино очень серьезно. «Аннетт с большой любовью относилась и к Сьюзен, – говорил режиссер Ноэль Бурх, крутивший тайный роман с Аннетт, когда все знали, что та живет с Фрехтманом. – Но Сьюзен обожала Аннетт в еще большей степени»^[422]. У Аннетт было одно качество, которого недоставало Сьюзен и о котором она прекрасно знала. Наметанный глаз. «В целом она лучше чувствовала искусство, чем Сьюзен, – говорил Кох. – У нее был настоящий критический взгляд. Аннетт очень впечатлила меня своим пониманием искусства, а вот с Сьюзен ничего подобного не происходило. Я начал понимать, что такое гиперчувствительность к искусству и как превращать ее в язык».

Сложно представить, что Зонтаг плохо воспринимала искусство и была к нему нечувствительна, однако многие ее знакомые того периода утверждали, что это было именно так^[423]. В Лос-Анджелесе Меррилл Родин заметил, что Сьюзен очень тонко воспринимает музыку. Однако, возможно, от внутренней неуверенности, за педантичным многословием Зонтаг скрывала свою эмоциональную реакцию. «Она с ума меня сведет, – писала Харриет в апреле 58-го, – своими длиннющими научными объяснениями, без которых можно элементарно все понять, если у тебя есть такие уши и глаза, как у Ирэн [Форнес]. В Prado она пустилась в длинный монолог о Босхе и ни к селу ни к городу закончила утверждением о том, что женщины являются оплотом церкви. Ее содранные из учебников тексты просто невыносимы!»^[424]