Читать книгу - "Susan Sontag. Женщина, которая изменила культуру XX века - Бенджамин Мозер"

Все, что она увидела в Оксфорде – средневековая архитектура, полет интеллектуальной мысли и мировая известность университета, – соответствовало ее устремлениям. Однако в Оксфорде было холодно и влажно^[401]. Американцы всегда признавали превосходство англичан, но Англия никак не могла оправиться от последствий войны, и в целом Сьюзен была разочарована этой страной. «Сейчас уже сложно объяснить, – говорила одна из ее знакомых, Джуди Спинк, – ту прошлую ситуацию, в которой американцы выросли в более богатом, счастливом и удачливом мире». Она «хотела уехать из Америки, – рассказывал приятельствовавший с ней в то время Бернард Донохью, – но вышло так, что она очень скучала по Калифорнии». Все разговоры сводились к тому, как ей было холодно и почему английская система центрального отопления не работает»^[402]. Спинк отмечала, что Сьюзен часто жаловалась на холод: «Я помню это, потому что она носила пижаму под одеждой».

Сьюзен была разочарована и ощущала свое превосходство. «На всех тех, с кем она общалась в Оксфорде, она произвела впечатление своей сдержанной силой, – говорила Спинк. – Частично это объяснялось ее внешним видом. Она была похожа на черного принца. Я говорю «принц» из-за ее доминантности». Когда через много лет опубликовали дневники Сьюзен, Спинк с удивлением узнала, какой неуверенной чувствовала себя Зонтаг. «Мы совершенно не замечали слабостей, – говорила Спинк. – Оставалось ощущение ее преимущества по всем фронтам. Мы подозревали, что она знает гораздо больше, чем готова была нам сказать». Черный принц одевался во все черное. Когда Спинк в первый раз увидела Сьюзен в ковбойских сапогах во внутреннем дворике, то не могла понять, откуда она: «Из Южной Америки? С гор Гиндукуш?»^[403]

Не будем утверждать, что Сьюзен заранее не продумала свой туалет. «Я никогда не упоминал ковбойские сапоги, – говорил Бернард Донохью, – но через некоторое время она сама обратила на них мое внимание. Ее задело то, что на меня они не произвели никакого впечатления».

Художники и мыслители XX века стремились открыть скрытый внутренний смысл в архитектуре, литературе и теологии, если таковой вообще существовал. Они пытались найти самые простые и базовые формы устройства и построения разрушенного мира. Зонтаг привлекали новые идеи в области танца и рисования, но вот все, что касалось философии, основной задачей которой было открытие языковых формул, наподобие математических, привлекало ее в меньшей степени.

«Помню, что я задал вопрос моему преподавателю философии, – говорил Донохью. – И тот мне ответил вопросом на вопрос: «Что ты имеешь в виду под фразой «имеешь в виду»? Актер и режиссер Джонатан Миллер, ставший со временем другом Сьюзен, написал на эту тему сатирический скетч «Философия Оксбридж», в котором сыграл Джон Клиз:

Клиз: Да, да.

Миллер: Скажи, ты в данном случае используешь «да» в качестве утверждения?

Клиз (после долгой паузы): Неееет^[404].

«Ее интерес к философии был гораздо шире», – заявлял Донохью. Она написала важную книгу о Фрейде, знала известных и амбициозных мыслителей: Штраусса, Герда, Таубеса и Маркузе. «Аналитическая философия казалась ей предметом слишком узким и академичным», – вспоминала Спинк. В период, когда Сьюзен пыталась вновь обрести энергию, с которой развивалась ранее, такая философия слишком напоминала о мистере Кейсобоне, а также плаксивых и асексуальных мужчинах. «В Англии есть такой тип мужчин – мужчина-девственник. Здесь таких много», – писала Сьюзен в своем дневнике^[405]. Сексизм был распространенным, но не явным. «В Оксфорде вообще было мало чего явного», – говорил Донохью, и мужчины, по мнению Сьюзен, умудрялись быть «одновременно против женщин, но при этом не были настоящими мужчинами».

Кстати говоря, именно этим и объяснялась привязанность Сьюзен к Донохью. Хотя позже тот получил титул барона Донохью Эштона за свою службу при трех правительствах лейбористов, он был одним из немногих студентов Оксфорда – выходцев из рабочей семьи. («Мне говорят, что я служил при четырех правительствах», – сказал он, показывая, что эти цифры не являются преувеличением.) Однажды на званом ланче он заметил интересную женщину, которая показалась ему аутсайдером. «Я обратил внимание на то, что она пребывает сама в себе и не вовлечена в происходящее. Мы как-то вяло подошли к друг другу и разговорились. Все всякого сомнения, она скучала», – говорил он.

«Меня в ней что-то сразу привлекло. Она очень эффектно выглядела. Лицо прекрасной формы, замечательные глаза, чудесные волосы. Она была высокой и немного долговязой, немного островатой, что ли. Такие дамы обычно не в моем вкусе. Я люблю худых, невысоких девушек, которых так и хочется обнять. Но эта была не такой».

По инициативе Сьюзен у них начался роман, который хотя иногда и укладывал их в кровать, но большей частью был философским. Они оба считали себя радикалами, однако разница между левыми взглядами каждого из них оказалась значительной. Донахью был ангажирован вопросами политики: «Меня интересовали скучные темы, наподобие того, как обеспечить людей жильем, пенсиями и подобные вопросы».

«Я приехал в Кентукки и занимался расследованием одной забастовки на шахте, во время которой были жертвы. Расследовал одного адвоката, который оказался абсолютно коррумпированным, – рассказывал он о поездке в США. – Но ее все это не интересовало. У нее были грандиозные интеллектуальные левые идеи, касающиеся исследования собственной сексуальности, всего личного существования, недоверия истеблишменту, отрицания любых форм власти и т. д.».

Для Сьюзен радикализм означал новые возможности личной свободы и самоизменения. Если она и намекала на то, что ей нравятся женщины, то не на прямую. «Она говорила, что надо перерасти это общество, которое считает тебя чем-то определенным, – вспоминал он. – В этом обществе считается, что женщина должна выйти замуж за мужчину и всю жизнь находиться в этом браке.