Читать книгу - "Ольговичи - Олег Игоревич Яковлев"

Впрочем, скоро произошли в жизни молодого сына воеводы новые события.

Глава 41

Толстомордый чернобородый боярин в дорогой ферязи с золотыми застёжками и высокой меховой шапке явился к Василию Бору однажды поутру. Ивор как раз был в этот час у воеводы. Обсуждали, как наладить сторожу на пограничье с Польшей. Неспокойно было на Волыни, то и дело совершали лихие набеги на деревеньки на берегах Буга неугомонные шляхтичи. Уводили скот, захватывали и людей.

Боярин, обведя строгим взглядом из-под густых бровей их обоих, представился:

– Иван Жирятич аз есмь, боярин набольший!

– С чем прибыл к нам, боярин Иван? Аз Василий Бор, воевода князя Владимира Мономаха! А енто – Ивор, сын покойного воеводы Дмитра.

– А прибыл аз с тем, что отыскали люди мои одного ляха, слугу князя Ярославца. По повеленью князя свово и Болеслава, владетеля польского, подложил он князю Роману в пищу яд, – объявил Жирятич.

– Откуда ведомо сие? – спросил Василий Бор. – И что то за лях?

– Приведу его нынче к тебе, воевода. А сыскали его люди брата моего в Люблине, признали. Ну, он всё и выложил тотчас. Аж зубы от страха стучали. Мы же, братья Жирятичи, князю Владимиру Мономаху верны. Знаю, болтают люди на Волыни об нас всякое. Мол, отец наш переветник был. Да токмо то дела прошлые, отец же наш давно головы лишился.

Говорил Иван Жирятич густым басом, было ему на вид лет чуть более тридцати, держался уверенно: видно, знал себе цену.

Воевода приказал привести пойманного ляха в подвал, сам спустился к нему, долго говорил о чём-то с глазу на глаз, после поднялся обратно в горницу, промолвил Ивору и Жирятичу:

– Думаю, раскрылось сие дело тёмное. Грамоту в Киев тотчас направлю. Поедешь ты, Ивор. Тебе же, Жирятич, и брату твоему низкий поклон. Помог.

Позже, когда боярин Иван уже покинул княжеские хоромы, Василий Бор сказал Ивору:

– Помни, друже, николи не забывай: сын за отца не отвечает. И Жирятичи, думаю, за Бесена с Болеславом держаться не будут. Покойному князю Святополку были они верны, да, но сынку его бесноватому, как видишь, служить не хотят. Да и у ляхов, друже, далеко не все Болеславовы приятели. А что я тебе про Владимирку молвил, то запомни. Угринка Юдита коли тебе люба, что ж, женись, сватов засылай. Но со Владимиркой осторожен будь. Лукав и непрост вельми сей Володарев отпрыск.

Запомнил сын Дмитра мудрые слова воеводы. Мчался он по дороге в Киев, пустив скакуна рысью и привязав к нему второго, поводного коня, и сокрушался о том, как же он ещё молод и неопытен.

Впереди ждали юношу важные дела.

Глава 42

Морщинистое, в глубоких складках на челе и окрест глаз, каких-то безжизненно-тусклых, лицо Мономаха вызывало у Ивора глубокую тоску и печаль. Он старательно отводил взор в сторону, когда говорил о братьях Жирятичах и отравлении Романа. О Владимирке умолчал, подумав, что может Мономах разгневаться на него за ложный донос, тогда как в будущем лукавый Володаревич способен будет достичь немалой власти и не забудет, кто о нём молвил худое. Да и Юдита… Спору нет, красна сия девица и высокородна, но с Людомирой, конечно, не сравнится. Но ведь, в конце концов, пора бы ему, сыну воеводы Дмитра, позабыть сию разбойницу. Может, и не увидит он её более никогда в жизни.

Мономах оборвал мысли Ивора, промолвив:

– Вот каков Ярославец. Не побрезговал ради глупой мести и убивством. Что ж, доберусь я до его! А не успею коли, сыны мои с им разберутся. Покуда час тот не пробил! С Глебом Меньским сперва сладить надобно! Презрел сей хищник уговор наш двухлетней давности, снова за старое принялся. Ршу разорил, под Смоленском деревни в пепел обратил! Даже новогородские волости жёг и грабил, лиходей! Вот сперва с им…

Великий князь не договорил. Вздохнув, тяжело поднялся он со стольца и поковылял, сгорбившись и опираясь на узорчатый деревянный посох, к дверям горницы. Зашуршало чёрное тафтяное платно.

Обернувшись, Мономах сказал застывшему посреди палаты Ивору:

– Стар я, отроче, стал. Сам в походы, на рати не хаживаю теперь. Мстислава свово на Глеба послать порешил. Думаю, управится он со Всеславичем. А для тебя… Для тебя иное дело у меня будет. Вот съездишь в волости свои, приглядишь за всем, тиунов назначишь, а после… Измыслил я дорогу прямоезжую торить из Киева в дальнее Залесье, чрез леса вятичские. Остроги, крепостцы повсюду на сём пути поставить. Чтоб любой купец али кто иной без опаски мог в обе стороны ездить. Давно хотел сим заняться, да то набеги половецкие, то крамолы княжьи мешали. Ныне же, думаю, настал час. Вот и будешь, Ивор, за строительством сим приглядывать. Ратников тебе дам для охраны, ну и древоделей добрых, плотников. Мосты, гати чтоб возводили. К Давиду и Ольговичам послано уже, тоже чтоб людей дали. Тако вот, Ивор. Горе горем, а дела делать нужно.

…После разделил Ивор с князем трапезу. Рядом со Владимиром находились его супруга, дочь Евфимия и маленький Борис-Конрад. Вкушали рыбу, овощи, за столом говорили мало. Мерцали в горнице хоросы, тлели на поставцах лампады.

Обед с великим князем был для Ивора великой честью, но понимал вчерашний отрок, что обязан был этим целиком заслугам покойного отца. Потому и чувствовал себя неловко, и молчал насторожённо, и вздохнул с немалым облегчением, когда наконец покинул княж двор.

Опять рысью скакали кони. Спешил Ивор в свою волость на пограничье Переяславской и Черниговской земель.

Глава 43

Сошли с необозримых просторов Русской равнины белые снега, зажурчали весело ручьи, с грохотом рушились на полноводных реках льдины, превращаясь в мелкое крошево, а затем тая, исчезая в бурлящих водных пространствах. Десна, Днепр, Припять, Сейм разливались широко, затапливая окрестные низины, взрываясь пенными волнами у подножия холмов, руша хрупкие мосты и делая невозможными переправы. Но Мономахов мост у Вышгорода устоял, по нему Всеволод-Кирилл с небольшим отрядом дружины переправился на Правобережье и вскоре достиг стольного Киева.

Пустив коня шагом, князь долго всматривался в свинцовые купола и золотые кресты городских соборов, невольно восхищался каменной красотой одноглавых Туровой и Михайловской божниц на Подоле, щурил глаза от сверкания златых луковиц Михайловского собора, радовался розовыми красками надвратной Троицкой церкви Печерского монастыря. И терема княжеские и боярские все расцвечены были киноварью и златом, и вся жизнь этого огромного города,