Читать книгу - "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков"

в школе я заинтересовался культурой Передней Азии. Той, что существовала до завоевания ее Вавилоном. Сперва мифологией…

— Легенда о Гильгамеше?

— Нет, ну что вы! Это же двадцать восьмой век до новой эры, Шумерское царство, а я говорю об одиннадцатом.

Как я ни напрягал свою память, но ничего путного вспомнить не сумел.

— Каюсь, не знаю. Вы говорите, до вавилонского завоевания или до ассирийского?

— Да-да! Мне самому был очень интересен своей загадочностью именно этот период в истории Передней Азии. Понимаете, практически сохранилось очень мало документов, каких-либо литературных или исторических памятников. Вавилоняне, а затем и арабы камня на камне там не оставили. Так что мне пришлось, чтобы досконально во всем разобраться, самому ехать в Сирию. Видите ли, современный сирийский язык ближе всех к арамейскому, да и большая часть государств, народы которых говорили на том праязыке, проживали именно в границах современной Сирии. И мне просто было необходимо совершить подобное паломничество!

Вот так! Нет, он становился мне не то чтобы симпатичен, а как-то престранно интересен. Я вздохнул и не спросил, а утвердил:

— И вы выучили язык.

— Ну, более или менее, если так можно выразиться.

— И написали эту поэму.

— Да, но я рассчитывал…

— На что, если не секрет?

Он замолчал. Сперва разглядывал книжные шкафы, занимавшие большую часть кабинета, затем снова бросил взгляд на меня. Я воспользовался этой паузой:

— Сколько человек, по-вашему, говорит на арамейском… на древнеарамейском, я хотел сказать?

— Видите ли, — и снова пауза, — за этим я, собственно, к вам и пришел. Я рассчитывал, что вы сможете… но так получилось, что мои знакомые ошиблись, назвав вашу фамилию. Словом, я даже не знаю, как на нем говорить. Только приблизительно. Если на то пошло, я даже не в состоянии прочесть собственную поэму.

Мой взгляд привел его в состояние полнейшего замешательства.

— Значит, вы мне не верите?

— Да нет, кажется, я готов верить всему, что вы скажете.

Шутка оказалась на редкость неудачной. Молодой человек снова замкнулся в себе, однако вскоре мне удалось уговорить его не обращать внимания на мои дурацкие и совершенно неуместные замечания. Он успокоился и продолжил:

— Я закончил эту поэму полгода назад. А начал, наверное, года три с лишним назад, там, еще будучи в Сирии.

— И сирийский вы знаете тоже?

— Да, местные мне даже говорили, что знаю неплохо. И еще немного иврит. Это довольно близкие языки. Ну, может, как польский и чешский. Или русский. В конце концов, у всех них один корень. А кроме того…

Теперь я не прерывал его, кажется, минут десять: мне самому стало интересно все то, о чем рассказывал мой собеседник. Потом все же решил встрять с новым вопросом:

— Извините, вы мне так и не сказали, почему вы не можете…

Молодой человек торопливо кивнул:

— Простите, я несколько увлекся. Для меня это животрепещущая тема, понимаете, я могу говорить о ней часами! Еще раз извините, что я так отвлекся и потратил драгоценное для вас время. — Тут он взглянул на часы и продолжил: — Дело в том, что семитское письмо — а именно к нему относится арамейское — принадлежит к так называемым консонансным. То есть в алфавите практически полностью отсутствуют гласные буквы. А эта традиция идет еще с финикийской азбуки, она как раз и повлияла на все существовавшие и существующие языки того региона. Весь алфавит, за малым исключением, представляет собой упорядоченный набор согласных букв, к которым обыкновенно присоединяется некая заранее оговоренная гласная, не указывающаяся при письме. В каждом случае — своя, но бывают и исключения, как же без них. Они-то, эти исключения, на протяжении веков совершенно запутали все подобные алфавиты. Интересно, что, скажем, в иврите только в нашем веке окончательно установили и систематизировали все огласовочные знаки, а также более четко развели гласные и согласные. Например, ранее буквы «u» и «v»…

— Да подождите! — прервал я его. — Давайте перейдем к вашей поэме. Так, значит, вы не можете прочитать ее оттого, что понятия не имеете о правилах тогдашней огласовки? Так?

— Ну не то что не имею понятия, а почти не знаю.

— Однако же поэму вы все же написали. Основываясь на чем, хотелось бы знать?

Он слегка поморщился:

— Дело не в огласовке. Как и любой другой мертвый язык, древнеарамейский изучен вполне достаточно для того, чтобы почти со стопроцентной вероятностью определить, чему соответствует тот или иной символ, то или иное слово или понятие. Вовсе не обязательно знать, как они читаются, чтобы составлять из букв слова, а из слов — предложения. Понимаете? Вместо этого необходимо знать историю языка, его культуру, традиции и так далее, вплоть до орфографии и грамматики. Хотя какая грамматика в древнеарамейском!

— Я уже заметил. Мне только интересно, каким образом вы можете понимать этот набор букв?

Тут молодой человек улыбнулся:

— Сила привычки. Так же, как и вы читаете текст на русском, я понимаю его на древнеарамейском. Не имеет значения, что абзацных отступов, запятых и точек в нем пока еще нет. Существуют традиции в построении предложений, определенные синтаксические конструкции, штампы, обороты и так далее. Кроме того, некоторые знаки при написании в конце, середине или начале слова имеют различный вид, вот как этот, например. — Он опять перегнулся через стол и ткнул пальцем в один из листов рукописи. — Это тоже облегчает понимание. А вообще-то, когда привыкаешь писать на древнеарамейском, перестаешь обращать внимание на такие мелочи. Я изучал этот язык больше десяти лет, изучал самостоятельно, разумеется, ну и кое-чего достиг, раз уж смог написать «Бар-Рекуба».

Последнее прозвучало не без гордости. Я это заметил, хотел было задать очередной вопрос, но мой собеседник вновь опередил меня:

— И знаете, чего бы мне хотелось больше всего? Не смейтесь, пожалуйста: просто услышать, как звучит моя поэма в устах хранителя этого языка, человека, засыпавшего под колыбельную на этом языке, думающего, разговаривающего и слушающего только его. Подарить ему это произведение, услышать его замечания и комментарии к написанному. Услышать наконец язык, который мертв почти две тысячи лет!

— У вас есть единственная возможность, — заметил я, усмехнувшись, — отправиться туда, в ваш Самаль века эдак восьмого-десятого до Рождества Христова, — и услышать.

Он отреагировал на мою усмешку вполне по-деловому и кивнул в ответ:

— Разумеется, вы правы. Именно для этого первый вариант рукописи я начертал на пергаменте. А вам принес вариант на бумаге… пускай и мелованной.

Мысль, которая уже пару раз всплывала в моей голове в течение нашей беседы, наконец материализовалась в такой вопрос:

— И что же вы сделаете с