Читать книгу - "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков"

жалел его за столь несчастный характер, он и меня раздражал своим самомнением, а также тем, что злоупотреблял моим терпением и убеждал помогать ему, так сказать, на общественных началах. То просил сделать какие-то расчеты, то написать заявки или договориться с некой нужной ему организацией. Отказаться было совершенно невозможно. Буров оставался настолько переполнен оптимизмом и наивной верой в себя и так униженно просил о помощи, что было жалко его разочаровывать. В глубине души он полагал, что другие просто не вправе не сочувствовать ему.

— Если вы мне не поможете, я ничего не успею, — говорил он мне. — Фронт работ очень широк, и я нуждаюсь в, так сказать, ординарцах, которые заменяли бы меня на тех участках, которые менее других требуют моего непосредственного присутствия…

Это низведение до роли Санчо Пансы при столь сомнительном Дон Кихоте стало последней каплей даже для меня. Помнится, услышав такое, я воскликнул:

— По какому праву вы постоянно рассчитываете на мою помощь в ваших нелепых прожектах? Да у вас просто мания величия!

— По праву гения, мой друг, — ответил Буров примирительным тоном, похлопав меня по плечу. — Да-да, по праву одинокого и непризнанного универсального гения. Случалось и мне ошибаться, но ведь даже Эйнштейн…

— Ну, знаете ли, Буров! — развел я руками. — Есть же пределы всякому чудачеству. Будьте же благоразумны.

— Напрасно вы возмущаетесь, — спокойно отреагировал тот. — Будущий биограф отметил бы ваши заслуги перед благодарным человечеством и осудил всю эту толпу чванливых посредственностей, которым нет дела до великих начинаний. Так было во все времена: Колумб, Леонардо да Винчи, Михайло Ломоносов… и я, Буров.

— Вот что я вам скажу! — прервал я его. — Вам больше нечего рассчитывать на мою помощь! Ваше несносное самомнение разрушило все добрые чувства, которые я имел несчастье к вам испытывать до сих пор.

После этих слов я покинул Бурова, ошарашенного столь несвойственной мне резкостью. Я терзался в глубине души, но понимал, что иначе поступить было нельзя. Этот человек, почувствовав в ком-либо слабину и уступчивость, желание выслушать его с сочувствием, затем присасывался как пиявка. И я дал себе слово больше не играть роль рабочей лошадки в упряжке этого несносного и бесцеремонного человека.

Когда через несколько дней Буров снова подошел ко мне и на его лице возникло обычное заискивающее выражение, я устремил на него самый суровый и непреклонный взгляд, на который только был способен.

— Нет-нет! — замахал руками Буров, испугавшись, что я не стану его слушать. — Я не собираюсь ни о чем просить вас. Как говорил великий Ньютон, если бы я ожидал, что кто-нибудь мне поможет, я никогда не совершил бы ничего.

— Вы делаете успехи, — сказал я ему все еще недоверчиво. — Что же вы хотите?

— Сущий пустяк. Я знаю, что ваш дядя работал над одним весьма полезным изобретением.

— Вот куда вы клоните! — усмехнулся я. — Хотите пойти по его стопам? Иногда мне кажется, что это было бы совсем не плохо… Но до сих пор вы весьма скептически отзывались о моем дяде, и мы с вами даже ссорились из-за этого.

— О, в душе я благоговел перед ним! Я думал: вот человек, который всегда успевал претворить в жизнь свои идеи, а ведь согласитесь: они казались всем не менее безумными, чем мои.

Мой двоюродный дядя, чудаковатый профессор физики — тот самый, о котором заговорил со мной Буров, — выйдя на пенсию, кажется, окончательно свихнулся, употребляя все свои силы и время на разработку каких-то странных устройств. Во время испытаний одной из таких установок произошел взрыв, и дядя исчез. Не было обнаружено ни малейших следов его присутствия, и все решили, что дело в силе и направленности взрыва. Дядя просто-напросто растворился в пространстве, и больше его никто не видел.

Я припомнил, что Буров не раз заговаривал со мной об изобретениях дяди и норовил побывать в его лаборатории, точнее, в том, что от нее осталось. Эта лаборатория перешла ко мне по наследству: к тому времени я оказался ближайшим из родственников этого чудаковатого отшельника…

Разбирая оставшуюся в сейфе документацию, мы с Буровым натолкнулись на проект под странным названием «Инкарнатор», суть которого мы поняли только в общих чертах. Речь шла о создании каких-то виртуальных двойников. Дядя делал опыты по копированию сознания на кибернетические и живые матрицы.

Тогда никто не воспринимал эти работы всерьез — всем казалось, что дядя попросту мистифицирует и себя, и других. Однако я вспомнил, как незадолго до исчезновения он показывал мне странную собаку, которая пыталась мяукать грубым басом и при моем появлении в испуге тщетно старалась запрыгнуть на шкаф. «Ей, — объяснял дядя, — было трансплантировано сознание кошки». Так что инкарнатор — устройство, над которым он работал, — было ни чем иным, как машиной для копирования душ.

Правда, потом он больше не заговаривал об этом опыте: видно, что-то пошло не так, как он ожидал, не заладилось, и дядя оставил этот проект до поры до времени. А может быть, добившись результата, он охладел к своему изобретению. Подобно Кавендишу, дядя занимался наукой ради самой науки, ради, так сказать, творческих экстазов и не любил публиковаться. Споров и пересудов вокруг своих опытов он не терпел и потому стремился к бесспорным результатам. Чистота эксперимента стала его манией. Поэтому дядины открытия по большей части пропали вместе с ним: в связном виде они существовали только в его голове. Те сбивчивые черновики, которые остались после его исчезновения, прошли экспертизу, но никого не заинтересовали: легче было самому изобрести все снова, чем в них разобраться. Так думали все, кроме Бурова. И вот что он мне сказал:

— Я понял, почему ваш дядя мог делать столько дел одновременно.

— Да, — кивнул я, — есть люди, которым это удается. Если не ошибаюсь, не то Цицерон, не то Юлий Цезарь преуспели именно благодаря такой способности. Они могли ехать на коне, завтракать, диктовать письмо, писать книгу, продумывать политическую интригу, развлекать гетеру — и все это одновременно.

— Я не о том! — с досадой откликнулся Буров. — Ваш дядя один работал с интенсивностью целого института. Вопрос: как ему это удавалось?

— Вам завидно, потому что он действительно был гением, а не притворялся таковым, как некоторые, и не искал себе славы, — заметил я.

— Дело в том, что он работал не один.

— Вы намекаете, что он воровал чьи-то идеи? — спросил я не без вызова.

— Он работал хотя и сам, но не один, — повторил Буров.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я думал над этой загадкой, и недавно меня осенило. Помните проект «Инкарнатор»? — При этих