Читать книгу - "Последние сто дней рейха - Джон Толанд"

— Уинстон, у меня имеются другие обязательства, и завтра, как запланировано, я должен отбыть.

Накануне президент сказал Стеттиниусу, что ему придется воспользоваться этим предлогом, чтобы не дать конференции затянуться на долгое время.

— Я также думаю, что для завершения конференции нужно больше времени, — согласился Сталин с Черчиллем. Он подошел к президенту и негромко сказал, что невозможно закончить все дела к трем часам следующего дня.

Рузвельт согласился и перенес отъезд до понедельника.

После ужина президент вернулся в «Ливадию». Утомленный после насыщенного событиями дня, он еще собирался написать две важные записки. Джеймс Бирнс и Эдвард Флинн, два проницательных политика, предупредили его, что в США в его адрес зазвучит жесткая критика, когда станет известно, что Россия получит два дополнительных голоса в ООН, но это поможет, в свою очередь, получить два голоса для Америки.

Рузвельт теперь писал Сталину записку, в которой он откровенно объяснял стоявшую перед ним проблему, и спрашивал, согласен ли Сталин на два дополнительных голоса для Америки в ООН. Затем президент написал такое же письмо Черчиллю и пошел спать.

На следующее утро, 11 февраля, Сталин и Рузвельт показали Черчиллю и Идену свой вариант соглашения по Дальнему Востоку. Черчилль уже собирался подписать документ, когда Иден предложил не делать этого и назвал соглашение "дискредитирующим побочным продуктом конференции" прямо в присутствии Сталина и Рузвельта. Однако Черчилль резко возразил, что пострадает престиж Великобритании на Востоке, если он последует совету Идена, и поставил свою подпись.

Ничто не могло испортить настроение Рузвельту, так как он только что получил ответ на свои два письма по поводу дополнительных голосов. Черчилль дал следующий ответ: "Хочу убедительно заверить, что сделаю все возможное, чтобы помочь в этом вопросе".

Сталин написал: "Я думаю, что можно увеличить количество голосов для США до трех… Если необходимо, то я готов официально поддержать это предложение".

На восьмом, и последнем, заседании в тот день настроение Рузвельта передалось всем. При обсуждении не возникло ни одной проблемы, и подготовка текста коммюнике заняла даже меньше часа. Довольны были все, кроме Черчилля. Он начал ворчать, предсказывая, что в Англии он станет объектом нападок в связи с решением, принятым по Польше.

— Все будут говорить, что мы полностью уступили России в вопросе о границах, да и по Польше в целом.

— Вы серьезно? — изумился Сталин. — Не могу в это поверить.

— Поляки в Лондоне поднимут яростный крик.

— Но их крики заглушат другие поляки, — парировал Сталин.

— Буду надеяться, что вы правы, — хмуро ответил Черчилль. — Больше не будем возвращаться к этому. Все дело не в количестве поляков, а в причине, по которой Британия вытащила меч из ножен. Они скажут, что вы смели единственное конституционное правительство Польши.

Черчилль выглядел подавленным.

— Как бы там ни было, я буду защищать достигнутые договоренности в полную меру своих способностей.

Если Черчилль был немного мрачен, то атмосфера на последовавшем официальном завтраке была совершенно противоположной. Общее настроение сводилось к облегчению, что все прошло так хорошо. Рузвельт был разговорчивым. Так нежно любимая им Декларация об освобожденной Европе с обещанием всемирной свободы и демократии была принята, и Сталин согласился вступить в войну против Японии через два-три месяца после падения Германии.

Гарриман был также доволен. Сталин согласился поддержать Чан Кайши и признать суверенитет Китайского националистического правительства над Манчжурией. Это могло расцениваться как очень крупный дипломатический успех. Относительно Польши посол был уверен, что именно имел в виду Сталин, когда сказал, что обещает свободные выборы. Однако за этим оптимизмом скрывались смутные сомнения, поскольку Гарриман помнил старую поговорку "У русского с первого раза коня не купишь". Проблема, по его мнению, состояла в том, чтобы заставить русских сдержать слово.

Боулен считал, что это была "необходимая конференция и она действительно давала США возможность составить мнение, насколько Советский Союз готов соблюдать достигнутые соглашения". Временами Сталин шел на уступки Рузвельту, что свидетельствовало об уважении Сталина к президенту. В данных обстоятельствах вопрос Польши не мог бы найти лучшего решения. У Черчилля и Рузвельта имелись только три варианта: либо сидеть сложа руки, либо упорно и бескомпромиссно стоять на защите лондонских поляков, или привлечь как можно больше поляков из правительства в изгнании во вновь реорганизованное правительство. Первый вариант отпадал. Всякий знавший Сталина понимал, что второй вариант также будет безоговорочно отвергнут. Третий, хотя далеко и не самый удачный, был единственно реальным для западных лидеров.

Среди британцев ходили разговоры, что слабое здоровье президента мешало принятию нужных решений на конференции. Боулен постоянно находился рядом с Рузвельтом, и хотя, по его мнению, в этом имелась доля правды, особенно в последние минуты длинных заседаний, он сомневался, что слабое здоровье Рузвельта ослабляло его решимость.

Во время завтрака раздали окончательный вариант совместного коммюнике. Черчилль, Сталин и Рузвельт внимательно прочитали его, не нашли никаких огрехов и подписали его. Конференция, за исключением нескольких формальностей, могла считаться законченной.

Среди американцев царило чувство тихого удовлетворения. Они уже готовились к отъезду. Все считали, что США нашли в Ялте то, чего искали, и даже больше. Гарри Гопкинс в глубине души был уверен, что это заря нового дня, о наступлении которого молился каждый и о котором говорилось долгие годы. Была завоевана первая крупная победа мира, и русские доказали, что могут быть благоразумными и дальновидными.

Было бы правильным сказать, что Рузвельт и Черчилль выполнили задачу, которую большинство жителей западного мира хотели видеть выполненной. Были, разумеется, жесткие споры, но они были незначительными по сравнению с количеством подписанных соглашений, хотя многие из них, к сожалению, впоследствии не были выполнены. Независимый наблюдатель на встрече в «Ливадии» мог сделать вывод, что по меньшей мере на бумаге Западу удалось добиться значительной победы. А самая крупная победа была сотворена руками Рузвельта, и даже без боя, когда скептически настроенный Сталин и сомневающийся Черчилль не стали возражать против создания Организации Объединенных Наций.

В тот вечер Рузвельт обедал на борту американского корабля, стоявшего в Севастопольской бухте. Подавали стейк, и для всех это было "настоящее угощение" после восьми дней русской пищи. Президент был безумно уставшим, но счастливым.

Только в шесть часов трое без устали работающих министров иностранных дел подписали протокол конференции, и после того, как его передали радиограммой в Вашингтон с борта корабля, Мэттьюс сказал Стеттиниусу:

— Господин секретарь, документ полностью отправлен. Мне прервать связь с кораблем?