Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

– Здесь всегда жарко в это время, – не сразу отозвалась Лусиа. – Чем хороша Мендоса, так это удивительно ровным климатом.

– И вином, я бы добавил, – сказал Пико.

Лусиа ничего не ответила.

– Знаешь, Люси, – снова заговорил он через минуту, – а ведь, пожалуй, никакими «кадиллаками» цивилизация не сможет расплатиться за украденную у человечества лошадь. Тебе никогда не приходило в голову? Я вообще люблю машины и сам неплохо вожу… водил, я хочу сказать… разные марки, иной раз очень интересные, правда всегда чужие. Но такого вот удовольствия, как сейчас, там не получишь. Я помню, в позапрошлом году мы в феврале застряли с одним парнем в Мар-дель-Плата – ну, ты знаешь, что там всегда делается с билетами в конце сезона… И вот мы с Феликсом – это кузен Альбины, Феликс Ногера, – мы с Феликсом и еще доброй сотней таких же несчастных штурмуем в час ночи билетные кассы на авениде Люро, и вдруг подкатывает какой-то пижон в открытом «гран-спорт» и громко спрашивает попутчика до федеральной, причем с условием – вести машину. Короче, мы с Феликсом перепрыгнули через головы других претендентов, тут же заехали в пансионат за нашей движимостью и взяли курс на столицу. Я до сих пор не понимаю, что это был за тип – он у нас даже не спросил водительские права, отдал ключи и завалился спать на заднее сиденье. Только, говорит, если можно – побыстрее. Да, а машина-то – самое интересное – оказалась ни больше ни меньше как «бюгатти». Представляешь? Мотор – гоночный, форсированный с турбонаддувом, я просто обалдел…

– Не знаю, мне эти автомобильные восторги не совсем понятны, – сказала Лусиа. – Больше люблю лошадей.

– Я об этом и говорю, – кивнул Пико. – Мы в тот раз – хочешь верь, хочешь не верь – отмахали четыреста километров за три часа, меняясь через каждую сотню. Это было просто здорово, Люси. Лунная ночь, совершенно пустое шоссе – только рейсовые пульманы попадались – и такая фантастическая машина! Но все равно, ты понимаешь, это совсем другое удовольствие, я бы сказал – качественно иное. На лошади – верхом или хотя бы так – чувствуешь себя человеком, а не придатком механизма. Мне хорошо думается на лошади. Наверное, это у нас в какой-то степени национальная черта, еще от коренных гаучо, что ли. А в общем, слушай, Люси. Сколько бы чепухи я ни болтал, все равно придется начать разговор, ради которого мы затеяли эту прогулку. Так кому начинать? Да, я прежде всего должен попросить у тебя прощения за то, что испортил вчера праздник…

– Ничего страшного не случилось, насколько я знаю, – отозвалась Лусиа. – Сейчас не найдешь дома, где не спорили бы о политике. Так что никого этим не удивишь. Конечно, не стоило называть Жильярди спекулянтом… – Она кротко улыбнулась. – Хотя, между нами говоря, он спекулянт и есть. Дело не в том, дорогой… Свернем туда?

Не дожидаясь ответа, она тронула вожжи и, придержав коня, повернула на узкую боковую дорогу. Карабобо, круп которого уже потемнел от пота, пошел шагом, коляска мягко закачалась на рытвинах.

– Я не о вчерашнем хотела с тобой поговорить, – сказала Лусиа. – Вчера, по-моему, никто и не обиделся… Все прекрасно понимают, что нервы у тебя еще не совсем в норме, да и Жильярди сказал страшную бестактность… если учесть – кому он это сказал. Меня другое беспокоит…

– Что же именно? – спросил Пико спокойно.

– Видишь ли, я уже давно заметила, что тебе не особенно нравятся мои родители. Очень давно, собственно в первый год нашего знакомства, как только мы обручились. Я никогда не придавала этому большого значения… В конце концов, теща есть теща, никто и не требовал бы от тебя нежной любви к моей маме, а с папой ты вообще встречался бы раз в год…

– Кстати, я и со своими вижусь не чаще, – заметил Пико.

– Да, я знаю. Поэтому, повторяю, меня и не беспокоило твое отношение к моим родителям… как к определенным личностям, если хочешь… с определенными недостатками, определенными смешными качествами… Между прочим, мне эти недостатки и смешные качества видны больше, чем кому-нибудь. Но вот сейчас, дорогой… после того, как ты выписался из госпиталя… я сразу это заметила – твою какую-то озлобленность, что ли. Впрочем, это не просто озлобленность… Я бы поняла, если бы твое несчастье заставило тебя озлобиться против других, здоровых. Это было бы нелогично и не по-христиански, но по-человечески я бы тебя поняла. Но, дорогой, у тебя ведь не это!

– Хорошо, что ты хоть догадалась, – пробормотал Пико.

– Ты не хочешь продолжать этот разговор? – обиженно спросила Лусиа. – Если тебе неприятно, я могу замолчать.

– Нет, отчего же. Я тоже считаю, что откладывать такие вещи неразумно.

– Чудесно. – Лусиа натянуто улыбнулась. – Я вижу, мы по-прежнему понимаем друг друга с полуслова. Так вот, дорогой… я продолжу, если ты не против. Та неприязнь, которую я с самого начала видела в тебе по отношению к моим родителям, – и, повторяю, ничуть этим не беспокоилась, – сейчас она у тебя переносится вообще на все окружающее… Я ведь уже давно вижу, а вчера это только проявилось открыто… подтвердило для меня, если хочешь. Разве я не права?

– Боюсь, что права, Люси.

– Не правда ли, дорогой? И я начинаю думать сейчас – а не отразится ли это на наших с тобой отношениях? Ты ведь очень изменился за эти три года, согласись. Если говорить точнее – за последний год, за последние месяцы.

– Ты права, – повторил Пико, – дважды права. Я изменился, и поэтому изменилось мое отношение к окружающему. А если говорить о наших отношениях с тобой, Люси, то они зависят только от тебя. Ты помнишь – в тот день, когда ты первый раз пришла и плакала у меня в госпитале, – я тебе сказал сразу: Люси, обдумай все заново и серьезно. С приятелями я могу валять дурака и шутить насчет Муция Сцеволы и Лепанто, но брак – дело серьезное…

– Я тебе еще тогда сказала, что не хочу больше слышать ни слова на эту тему!

– Я помню, Люси, я помню. Но ведь с тех пор кое-что изменилось, не так ли? Прежде всего, как ты говоришь, изменился я сам. Точнее, я изменился раньше, но тогда ты этого еще не видела. Так вот, давай теперь думать, трезво и спокойно.

Лусиа рванула вожжи так, что конь замер на месте и стал пятиться, всхрапывая и изогнув шею в кольцо.

– Трезво и спокойно! – крикнула она, обернувшись к Пико. – Знаешь, мой милый, когда начинают «спокойно» говорить о любви – это первый признак, что ее нет!

Пико открыл уже рот, собравшись протестовать,