Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

прическу женщины, жест мужчины, который в этот момент, устало навалившись на стол, доливал из сифона свой стакан. Ей захотелось вдруг остановить машину и понаблюдать за этими людьми, но она проехала дальше, миновала еще несколько домов, лавку с кучей сваленных у стены пивных ящиков и остановилась у выезда на асфальт. По шоссе, взвихривая пыль и оставляя за собой резкий запах хлева, промчалось несколько громадных грузовиков с прицепами для перевозки скота. Беатрис сидела, положив руки на руль, и не моргая смотрела перед собой.

Ей очень хотелось вернуться к тем людям – посидеть бы с ними, поговорить, может быть, съесть за их столом тарелку «пучёро» и выпить дешевого красного вина пополам с содовой. Она сидела и думала об этом, а потом словно увидела себя со стороны и прочитала со стороны свои мысли и удивленно выгнула брови, прикусив губу. Что с ней делается, откуда это странное любопытство к чужой жизни? Высокий парень в комбинезоне поравнялся с машиной, равнодушно глянул в ее сторону и вдруг свистнул, изобразив на лице восторженное изумление.

– Ола, конфетка! – сказал он бесцеремонно, подойдя вплотную. – Что-нибудь не крутится? Или забыли дорогу? Или ждете кого-нибудь? Так я могу заместить, если не придет!

– Вы очень любезны, – ответила Беатрис. – Мне нужно в город, это направо или налево?

Парень сказал, что в город нужно ехать направо, назвал Беатрис светом своих очей и вызвался быть проводником. Получив отказ, он вздохнул, сказал, что сердце его отныне разбито, и отправился своей дорогой, весело насвистывая.

Когда Беатрис вернулась домой, было уже темно. Она оставила машину на улице – лень было отворять ворота. Вымывшись и переодевшись, она долго сидела в пустой прохладной кухне, рассеянно поглядывая по стенам и думая о том, что нужно что-то приготовить себе на ужин, но готовить ничего не хочется, а есть хочется и что здесь, дома, она оказалась ничуть не менее одинокой, чем была в Европе.

Потом она заставила себя встать; пошарив по полкам, нашла початую банку джема, хлеб, достала из холодильника бутылку молока. В холле она вспомнила, что не посмотрела почту, поставила поднос на перила и пошла к дверям. В ящике было несколько газет и письмо от Фрэнка. Беатрис повертела конверт в руках и сунула в карман.

После отъезда отца она всегда ела наверху – в парадной столовой, обшитой темными дубовыми панелями, за столом, где можно было усадить не менее полусотни гостей. Комната была мрачной даже в лучшие времена, хотя тогда ее, наверное, оживляли голоса людей, а сейчас она просто наводила тоску, но Беатрис нравилось сидеть здесь – во главе длинного-длинного стола, под тусклым светом одинокой лампочки, заблудившейся среди пыльных хрустальных подвесок огромной люстры, – сидеть, словно бросая вызов обступившему ее одиночеству.

Она сидела на неудобном стуле с высокой резной спинкой, медленно тянула из стакана холодное молоко и искоса посматривала на лежащий перед нею конверт. Странно, что Фрэнк все же написал.

Неужели он еще продолжает любить? Беатрис пожала плечами и слизнула с пальца каплю джема. Просто непонятно, откуда такое в человеке, родившемся чуть ли не за Арктическим кругом. В человеке, который занимается строительством каких-то аэропланов! Вот уж не думала, что инженер, да еще янки, может оказаться таким… таким Орландо!

Она разорвала конверт и вытащила письмо – одну страничку, напечатанную не очень густо, через два интервала и с довольно широким полем, почти как на официальных бумагах. Письмо было очень простое и очень товарищеское, начиная с обращения – «Dear Beatrice»[80]. Слишком уж товарищеское для человека, который называл ее «my only beloved»[81]…

Беатрис дочитала и рассеянно принялась за свой прерванный ужин. Есть уже не хотелось. Она отодвинула недопитый стакан и встала, но тут же снова опустилась на место. Какой неудобный стул, думала она, глядя через комнату в открытое окно, за которым – в темноте – сухо и безжизненно шуршали и терлись друг о друга пальмовые листья. Нужно было бы купить сюда новые стулья, где это она видела недавно такие замечательные?.. Из каобы, да, и обтянутые белой кожей. И форма хорошая: сиденье просто изгибается и переходит в спинку. Где же она их могла видеть?.. Где-то на Боэдо или… впрочем, не все ли равно – она ведь не будет их покупать, эти дурацкие стулья белой кожи. Можно представить себе, сколько стоит такая мебель!

Да и если уж говорить правду, то это нелепое колючее сооружение куда больше подходит к стилю дома. Или к стилю ее жизни – это более точно и обобщенно. Посмотреть только, как она сидит здесь, в этом идиотски огромном зале, где пахнет пылью и источенным жучками деревом, – сидит и не знает, что с собою делать, этакий дон Хайме Фебрер[82] в юбке. Абсолютно никому на свете не нужная – кроме, разумеется, папы. Но и с ним отношения никак не наладятся по-настоящему, тоже все время остается какой-то необъяснимый барьер, через который не перешагнешь… А вообще – никому на свете. Даже мисс Пэйдж. И даже Фрэнку, как это ни удивительно. Фрэнку, который называл ее своей маленькой черноглазой девочкой. Конечно, в том, что сейчас он ее уже так не называет, виновата она сама, она и не думает обвинять Фрэнка…

Что ж, это довольно любопытное ощущение – вдруг осознать, что ты никому не нужна. Та женщина, что ужинала со своей семьей в том поселке, – она нужна многим: мужу, детям. Хорошо жить в семье, где у всех есть какие-то свои обязанности и все нуждаются друг в друге. Наверное, поэтому ее и потянуло сегодня к тем людям – потянуло совершенно бессознательно, как растение тянется к теплу. Трудно себе представить, сколько забот у той женщины; если бы ей вдруг предложили пожить какое-то время так, как живет она, Беатрис Альварадо, – та, наверное, не поверила бы своему счастью. Не нужно ни стирать, ни готовить, ни высчитывать каждый сентаво при покупках. А эта страшная пустота одиночества – ее ведь не познаешь с чужих слов, не пережив самой.

Встав наконец из-за стола, Беатрис сложила на поднос остатки своего ужина и спустилась вниз. В кухне скопилась куча посуды – за всю неделю. Она решила заняться хоть этим, чтобы отвлечься, но расстроилась еще больше, опять вспомнив женщину из поселка: наверное, той даже посуду мыть приятно, потому что на этой посуде ели ее домашние. Муж, дети. А она – Беатрис – в двадцать лет уже зеленая холостячка. Для кого ей жить? Для кого мыть посуду? Она решительно закрутила краны, развязала передник, стащила резиновые перчатки