Читать книгу - "Susan Sontag. Женщина, которая изменила культуру XX века - Бенджамин Мозер"

Рассказ «Как мы живем сейчас» был написан в период появления СПИДа, когда отрицание самого элементарного личного опыта, болезни и смерти стало поистине вопиющим. В некрологах причиной смерти называли «неожиданное заболевание», у людей начинались «серьезные болезни», и на похоронах не говорили о том, от чего умер покойник. Таких случаев было очень много, и напоминало это поведение стену безмолвия, которой окружали рак, о чем писала Зонтаг. Отказ от имен – «тело» вместо «моего тела» – создавало иллюзорное чувство комфорта на общем фоне стыда и молчания.

В конце 1986-го, спустя пару недель после выхода рассказа Зонтаг, журналисту Vanity Fair Майклу Шнаерсену дали задание написать про СПИД. «Складывалось ощущение, словно я писал о войне-невидимке, происходившей в Нью-Йорке». Журналист был гетеросексуалом, но жил на Бедфорд-стрит, в центре района геев в Гринвич-Виллидж. «Даже в этом районе я почти ничего не слышал про СПИД, – говорил он, – читатели Vanity Fair тоже не особо были знакомы с этой болезнью, и, скорее всего, ее не замечали многие жители Нью-Йорка»^[1160].

Для статьи журналист взял интервью у Зонтаг о том, как СПИД влияет на мир искусства. Тема была противоречивой. «Присутствовал политический риск, – говорил Майкл, – мы исходили из предположения, что людей в сфере искусства умирало непропорционально много, и было бы политически некорректно утверждать, что в арт-мире больше геев, а также и то, что геи чаще заражались СПИДом, чем гетеросексуалы». Спустя шесть лет после обнаружения «рака геев» в основных СМИ о нем мало писали. «Это была одна из первых статей об эпидемии в крупном издании», первая, в которой все называли своими именами.

Замалчивание темы означало, что жертвы болезни были невидимыми. Редакторы позаимствовали чудесную идею, использованную в журнале Life в 1969 году во время войны во Вьетнаме. Главная история номера называлась «Лица американцев, убитых во Вьетнаме», и в журнале были напечатаны фотографии 242 простых американских парней, убитых за одну неделю конфликта. Тактика была простой – показали лица жертв, но эта статья оказала сильное влияние на общественное мнение. «Мы должны остановиться и всмотреться в лица. Недостаточно знать сколько, надо знать, кто именно»^[1161].

По причине стыда, окружавшего СПИД, жертвы болезни были невидимыми, словно их не существовало. «Вся гей-культура была в клозете, – говорил журналист Микеланджело Синьориле. Имеется в виду культура тех, кто не знал о том, что Аллен Гинзберг и Гертруда Стайн были лицами нетрадиционной ориентации. – Люди не говорили о сексуальности геев. Старушки были в шоке, узнав, что Либераче был геем»^[1162]. Шнаерсен писал, что во время работы над статьей «со словами было проще, вот получить фотографии было труднее».

«Многие не признавались в том, что больны СПИДом, многие не признавались в том, что они геи. Как быть? Все равно печатать фотографию человека на разворот? Надо же было поговорить с родными умерших, с их любовниками, узнать, что они думают. Насколько мне помнится, все истории были разными, и у каждой были свои нюансы. Фотографий было штук 50, может, больше… По сути, мы устраивали умершим каминг-аут. Некоторые были открытыми геями, но далеко не все. И кажется, мы говорили о самом важном, и самым важным было то, чтобы статью напечатали, чтобы люди узнали о проблеме, чтобы правительство обратило внимание на проблему, чтобы начали что-то делать».

К такому же выводу пришла и Рич. Как и в эпоху Вьетнама, политической реакции на СПИД надо было добиваться. Рейган долго игнорировал эпидемию среди геев. Он скрывал все отношение за «звуковыми фрагментами». Это специальный, созданный для Рейгана термин, который, как и многие политики, полагался на самую циничную функцию метафоры, разъединяющую связь языка и реальности. Зонтаг была права в том, что неправильное использование метафоры помогало людям не делать связи между клише и телом. В Life в 60-е и в Vanity Fair в 80-е поняли, что мы должны знать, кто говорит и кто умирает.