Читать книгу - "Сила Немногих - Джеймс Айлингтон"

к этому я и стремлюсь, — говорю я сухо, понимая, что моё любопытство не будет вознаграждено продолжением. Да и времени тратить нет: меньше десяти минут до того, как меня должны вывезти за те ворота.

— Разумеется. Разумеется. Но ты… ослаблен. Это будет непросто.

— Знаю. — Больно не возражать, но Воля требует физической подготовки, чтобы ею пользоваться. Недостаток неоспорим.

— Я могу помочь, если тебя это интересует.

— Как?

Он цокает языком. — Манеры, дорогой мальчик!

Челюсть сжимается. Я так и не был уверен, убил ли этот человек кого-то из моих однокурсников или просто был с теми, кто это сделал. Но времени нет, и он прав. Если он может помочь… — Пожалуйста.

— Хм. — Он приподнимает бровь. — Неубедительно, но мне и вправду любопытно, на что ты способен. Ты всё ещё можешь чувствовать Волю вокруг нас?

Часть меня хочет спросить или уклониться, но я уже знаю, о чём он говорит. Я много думал об этом в прошлом месяце, и это единственное, что имеет смысл. — Нет. Оно угасло после Юдициума. Хотя ненадолго вернулось, когда я прикоснулся к Колонне Авроры.

— Со временем оно вернётся, когда ты научишься искать его. При условии, что в Луцеуме всё остаётся благополучно. — Он вздыхает. — Это необязательно, но является превосходным дополнением к способности, которую ты называешь Усвоением. Усвоение позволяет тебе взять под контроль любую Волю, вложенную во что-либо, независимо от того, кто её вложил.

Я издаю недоверчивый смешок. Сначала уверен, что неправильно понял, а потом, под твёрдым взглядом этого человека, — что он безумен. — Это невозможно.

— И чувствовать сосредоточения Воли тоже невозможно. И всё же ты это испытал. Наряду со многими другими «невозможными» вещами — в последнее время, без сомнения. — Он пожимает плечами. — Верь мне или нет, Катен. Но если ты прикоснёшься к предмету, который был наполнен силой, ты можешь использовать заключённую в нём Волю.

Тишина. Мысли несутся вскачь. Это противоречит всему, чему нас учили в Академии. — Как?

— Насколько я понимаю, тебе нужно просто вступить в физический контакт и удерживать предмет в уме, словно именно ты его наполняешь. Помимо этого? — Он снова пожимает плечами. — Радость открытия, мой мальчик. У меня самого никогда не было такой способности.

Я хмурюсь. — Очень полезно.

— И всё же стоит знать, учитывая твоё положение. Особенно если ты не собираешься возвращать себе остальную Волю от того, кому уступаешь.

Я затаиваю дыхание. — Он должен быть снаружи. В толпе. Но они закрыли ворота, никого не впускают. Я не знаю, как до него добраться. — Может быть, у него есть способ помочь.

Рот мужчины кривится. Насмешка — он бросает взгляд в длинное окно. — А, — говорит он с извиняющимися нотками в голосе.

Я смотрю на него. Намёк достаточно ясен. — Это были вы? Вы сказали людям, что я буду здесь?

Он разводит руками. Не столько с сожалением, сколько давая понять, что считал это необходимым. — Закрытые ворота — это слабая охрана. Меньше глаз. Больше пространства для таких разговоров, как этот. И я действительно думал, что это утро окажется куда сложнее.

Я выдыхаю. Раздражённый. Чувствую, как секунды утекают. Он не собирается помогать с Эйдином. Боги, он по-прежнему, кажется, больше всего забавляется всем этим. — Как вам удалось убедить столько людей прийти?

— Убедить их? Мой мальчик. Мне нужно было лишь шепнуть твоё имя; Катен и так ни о чём другом не говорит. Волнующий образ прославленного героя, которому вновь брошен вызов. Справится ли он? Обошлись ли с ним несправедливо, как его прежние победы так тщательно замалчивались? Поглотит ли его молодость политическая машина Сената? — Театральный тон, он упивается драматизмом этих вопросов. — Вы, конечно, знаете о разногласиях между Управлением, Военным ведомством и Религией, но думаете ли вы, что это действительно важно для Октавов и Септимов, которые возделывают поля и работают в шахтах? Нет. Они смотрят в страхе. Они задаются вопросом, когда амбиции их вышестоящих приведут к гибели их детей. И вот на этом фоне — ты. Человек, который спас их. Человек, который выживает. Эти люди отчаянно нуждаются в герое, Катен. Хотя тебя и прятали от всех, твоя популярность лишь растёт.

Я молчу, когда он заканчивает. Мысли несутся вскачь. Он прав; я был настолько заперт, что понятия не имею, что обо мне думают люди сейчас. То, что он описывает, далеко не однозначно выгодно: каждый сенатор внутри Управления и за его пределами будет настороженно относиться к такой популярности.

Но у этого могут быть и свои применения.

Незнакомец машет рукой, продолжая ходить по комнате. — Наше время на исходе, поэтому слушайте внимательно. Через пять месяцев, на Празднике Плетуны, на Форуме соберётся собрание, как это бывает каждый год. Тебе нужно там присутствовать, и тебе нужно убедиться, что все тебя видят. По-настоящему обратят внимание. Тебе также понадобится способ скрыть свою личность той ночью, когда придёт время. Маска. Что-нибудь, чтобы скрыть отсутствующую руку. — Он делает паузу. — И до тех пор ты обязан научиться выполнять Усыновление.

— Зачем?

Он усмехается. — Ты знаешь, что не стоит спрашивать.

Я чувствую, как рука сжимается в кулак. Этот список, который он мне дал… звучит не обнадёживающе. — А если я откажусь?

Улыбка исчезает с его лица. Впервые он перестаёт двигаться. — Ты знаешь, что не стоит спрашивать.

Мне трудно дышать. Руки этого человека так же обагрены кровью, как и руки Релуции, но в отличие от неё, похоже, они стали такими без какой-либо причины. — Так всё это снова ради Ангвиса?

— Полагаю. Но и ради куда более грандиозных вещей, Катен. Ради мира. Вы замечали, как ярко сияет Колонна Авроры? Время истекает. — Он бросает взгляд в сторону двери. — Но если это поможет подсластить сделку — как только вы сделаете то, о чём я прошу, я отдам вам каждого сенатора, который согласился на нашу маленькую авантюру на Соливагусе. Имена каждого мужчины и каждой женщины в Катене, кто знал, что ваши друзья погибнут.

Я застываю. Ощущение времени исчезает. — Зачем вы это сделаете?

— Потому что они мне больше не нужны. Но ты нужен. — Его улыбка обнажает слишком много зубов. — До тех пор, Катен.

Воздух искривляется, и прежде чем я успеваю пошевелиться, прежде чем успеваю что-либо сказать, он исчезает.