Читать книгу - "Змеелов - Даха Тараторина"

Тогда-то Ирга поняла, как глупа оказалась! Поддавшись неизведанному чувству, повторила самое пугающее и прекрасное, что видела когда-либо, – слова змеевицы, обнимающей любовника на мягкой перине. Слова, которых ей, Ирге, знать никак не полагалось.

Колдун сжал её обнажённые плечи, на которых всё ещё алели следы поцелуев.

– Что ты сказала?!

Столько отчаяния и… страха отразилось на его лице, что Ирга не сумела бы соврать.

– Вырвалось… – пролепетала она.

– Где ты услышала эти слова?!

Тонкие пальцы давили что есть мочи, но боль, не смешанная со страстью, удовольствия не приносила. Ирга рванулась, но он не отпустил.

– Пусти

– Отвечай!

– Мне больно!

– Сделай я то, о чём ты только что просила, было бы больнее! Так что, мне продолжить?

Ирга попыталась отползти.

– Перестань…

Но Змеелов, почуяв добычу, не отступает. Он удержал, поймал её руки и завёл их над головой.

– Ну?!

Девки бывают разные. Одна на месте Ирги заплакала бы, запросила и рассказала всё, что требуют. А после ещё бы и извинялась. Другая распалилась бы сильнее прежнего. Третья обмерла бы, не в силах противиться.

Ирга уродилась иной. Она стиснула зубы, извернулась и шарахнула колдуна сначала по голени, а когда тот отодвинулся, спасаясь от ударов, добавила коленом промеж ног.

Мужчины тоже все разные. Но, получив заветный удар, воют одинаково. Это Ирга уже усвоила.

Освободившись от захвата, она и не подумала бежать. Да оно и Змеелов не спешил дальше её запугивать – уже сам понял, что хватил лишку.

Изрядно времени он пролежал молча на боку, восстанавливая дыхание. Ирга успела снова развести костёр и достать из сумы еды. Ночь выдалась зябкая, а сырости на острове всегда хватало. С собою волхва положила им немало снеди, но нелёгкая дёрнула предложить Змеелову варёных яиц. Тот глянул озверело, но взял. И тогда только Ирга заговорила. Спокойно, будто ничего и не случилось.

– Когда наши пришли тебя бить, ты много колдовал. Я помогала тебе тем утром, помнишь? И случайно… А может и нет… Заглянула в твой мёртвый глаз.

Колдун старался на Иргу не глядеть. Казалось, всё существо его сосредоточилось на белых скорлупках. Он собирал их в пригоршню и бросал в огонь.

– Что ты видела?

– Тебя. Её. – Пересилив себя, Ирга вновь села рядом с колдуном и положила ладонь на его запястье. – Кем змеевица была тебе?

Колдун низко опустил голову.

– Она была моей женой. И стала первой, кого я убил.

Она носила имя Асса. Любой, кто смотрел на неё, сразу понимал: не из Людья красота этой женщины. Но тот, кому суждено было стать Змееловом, ослеп и оглох от любви. Она танцевала в харчевне в большом городе. И каждый, кто встречался с ней, клялся, что сумел выкупить ночь любви. И каждый врал, потому что Асса любила не за деньги. Она любила за кровь.

Загорелая, гибкая, плавная, с волосами, стекающими по плечам подобно медовой сливовой смоле – желанная награда для богатея, а может и для заморского гостя. Но почему-то она выбрала его…

Змеелов тогда не был Змееловом. Глупый мальчишка, сын знатного, но обедневшего рода, не способный одарить Ассу золотом или одеть в парчу. Быть может, она тоже любила его?

В первую ночь она приложила палец к его губам, взяла за руку и увела к комнатам, которые держал для постояльцев харчевник. Погасила масляную лампу и сделала то, о чём не в силах позабыть ни один мужчина. Она не произнесла ни слова, а наутро исчезла.

Когда он явился на следующий вечер, Асса с улыбкой шепнула:

– Вернулс-с-ся.

А он ответил:

– Вернулся за тобой.

Больше она не плясала в харчевне, хотя многие, да и сам хозяин двора, сулили хорошие деньги, согласись она ещё хотя бы на один танец. Но с тех пор Асса плясала только для него. А жрец, заворожённый колдовской красотой, благословил брак вопреки воле родичей Змеелова.

Он любил её как только может мужчина любить женщину. Ласкал ночами, поклонялся, как богине, ступившей на землю. Изгнал из дома друзей, недостойных смотреть на красавицу Ассу. Потерял отца и мать. И не видел, не желал видеть следы крови на её рукавах, обманывал себя, ощущая вкус смерти в поцелуях. Прикидывался, что не чует запаха руды.

Он остался один задолго до того, как стал Змееловом. Некому было пресечь безумие, завладевающее его рассудком день за днём, и ненависть, жрущую его изнутри. Ненависть к слабому влюблённому и ослепшему человеку.

Скоро она перестала притворяться. Алые лужи оставались на пороге, клюквины крови вели в опочивальню, обрывки одежды, пахнущей ужасом и яростью, валялись по дому. Потом стали появляться тела. Асса смотрела на них и улыбалась. А он… он был её мужем. Он снова и снова сжигал их, закапывал, прятал, пока не стало казаться, что ладони сплошь покрыл багрянец.

Всё закончилось, когда она притащила с собой ребёнка. Совсем мальчишка, он стоял перед ней на коленях и глядел с разинутым ртом, как на величайшее чудо. Тогда же впервые по-настоящему рассмотрел её и он. Асса не желала золота, оно было ей ни к чему. Ведь чёрную чешую и без того украшали золотые блики. Красота Ассы была колдовской, потому что она сама не была человеком. Змеевица протянула к супругу руки, а хвост обвился вокруг ног мальчишки.

– Милый! Милый! – позвала она. – Иди же ко мне!

Меч, который он нащупал, принадлежал другому. Одному из тех, кого Змеелов хоронил. Но рукоять легка в ладонь как родная.

– Отпусти ребёнка, – глухо сказал он.

– Милый! Ну что же ты? С-с-сядь рядом.

Как хотел он подчиниться! Как хотел оставить в пустой голове лишь один голос – её.

– Отпусти ребёнка, – повторил он.

Она показала зубы. Золотые, как блик на чёрной чешуе.

– Вместо него будут другие. Я прикажу – и ты сам приведёшь их ко мне.

– Отпусти. Ребёнка.

Гибкий хвост скользнул по полу. Освобождённый от хватки, мальчишка сморгнул морок и закричал. Асса улыбнулась так, как умела лишь она.

– Зас-с-с-ставь меня.

Он никогда не рубился ни до, ни после. Лишь в тот единственный раз. Раз, когда от рассёк тело своей жены.

Он говорил, не отрывая взгляда от алых языков пламени в костре, и казалось, что тот огонь пляшет не на угольях, а в его собственной груди. Пляшет, облизывая почерневшее от копоти нутро, терзает, требует нового корма. Да только кормиться больше нечем: внутри у Змеелова не осталось ничего.

Ирга облизала пересохшие губы, села с ним рядом