Читать книгу - "Сила Немногих - Джеймс Айлингтон"

КАТЕН ОКУТАН ПРИЗРАЧНОЙ, ПРОНИЗАННОЙ ЛУЧАМИ дымчатой дымкой; густые зимние облака переливаются от золотого к оранжевому, когда солнце выглядывает сквозь них и касается горизонта. На улице между моей скрытой позицией на крыше и Южной тюрьмой Катена почти никого нет. Вообще людей почти не видно, насколько я могу судить. Тревога окутывает город, душит его улицы и обрывает привычные разговоры. Далеко не все знают о нападении, намеченном на эту ночь — его сведения держатся в относительной тайне, — но ощущение висит в воздухе.

Зловещее, тягостное настроение: солнце прожигает дым, а голодный ропот поднимается снизу. Сюрреально, как быстро это место пожирает само себя.

Я снова перевожу взгляд на тюрьму напротив. Не та, в которой в прошлый раз держали Ланистию, но планировка, несомненно, такая же. Снаружи она выглядит так же: приземистое здание с одним зарешечённым окном для осмотра прибывающих. Щель для бумаг и невозможно толстая каменная дверь, которая должна открываться только ключом Воли или печатью от Кварта Канифера. Снаружи никого.

Десять минут назад вышли пятеро, и они пропустили лишь двух сменщиков. Вероятно, только они и несут дежурство сегодня вечером. Впрочем, у них и не должно быть причин для большего. Тюрьмы Катена рассчитаны на то, чтобы сдержать целую армию, вне зависимости от численности персонала.

— Ты выглядишь вполне удобно устроившимся, — ухмыляется Аэква, и я вздрагиваю от её голоса у самого уха; затем она ложится ничком на крышу рядом со мной, плечом к плечу. — Привет, Вис. Вижу, ты свеж и бодр перед сегодняшней ночью.

— Я сосредотачивался, — ворчу я, хотя в её сторону всё же позволяю себе небольшую улыбку приветствия.

— Давно здесь?

— Фавст занимал меня около часа. Решил, что лучше исчезнуть пораньше, чем позже, пока меня не призвали к делу, от которого не отвертеться. — Её усмешка расширяется, пока я закатываю глаза. — Так что да. Давно.

— Диаго нет?

Я качаю головой. Я думал об этом. Но если что-то пойдёт не так, если нас поймают, я не могу позволить ему решить убить кого-нибудь из Религии, чтобы защитить нас. Это превратило бы сравнительно незначительный инцидент — пусть и катастрофический для Аэквы и меня — во что-то куда более разрушительное. — Домус Телимус лежит по дороге к докам. Подберём его после.

Она жизнерадостно кивает моей уверенной убеждённости в успехе. — Стража?

— Пятеро ушли, двое внутри. Этого им должно быть достаточно на сегодня.

Её оживлённый вид наконец меркнет, и она снова кивает — на этот раз мрачно. Там, возможно, всего двое, но эти двое наверняка готовы к кровавой работе.

— Тогда нам скоро надо идти, — тихо замечает она.

Я наблюдаю, как солнце скрывается за строениями. — Кому-то из нас следует проверить улицу перед тем, как двинуться. Учитывая их планы, возможно, они поставили дополнительного наблюдателя. Ты пойдёшь или я?

Она игриво прислоняется к моему плечу, указывая на меня. — Дам тебе размяться перед началом веселья.

Я встаю, оправляю несколько помявшуюся тогу и смотрю на неё. — Боги праотцов. Ты и правда ждёшь этого с нетерпением, не так ли?

Она перекатывается на бок, лениво глядя на меня снизу вверх. — Побег из тюрьмы с самим Катеником? О гниющие боги, ещё как. Эйдин будет так завидовать, и я буду напоминать ему об этом постоянно.

Я тихо смеюсь, шутливо толкаю её ногой и спускаюсь по лестнице. Улица ожидаемо пуста и тиха; достаточно нескольких минут и беглого обхода, чтобы убедиться: никаких нежелательных сюрпризов не притаилось. Поднимаюсь обратно через две ступеньки. Я полон энергии. Только что выпил свежую порцию чая Кадмоса и не чувствую своих многочисленных ранений совсем. При всех ужасах, которые, я знаю, грядут, у меня есть план. Узкий путь сквозь тьму впереди.

Я всё ещё думаю об этом, уже почти достигнув верха, когда слышу голоса.

— Это я. — Аэква, и, хотя она изо всех сил старается скрыть это, она встревожена. Говорит громко — явно предупреждая меня. — Я пришла сделать Вису одолжение и понаблюдать за тюрьмой. Его здесь нет.

— Наблюдать? Не верю. — Знакомый голос. Мужской. — И ради тебя же будем надеяться, что он скоро придёт тебя найти. — Мне требуется секунда, чтобы его узнать, и сердце падает, когда я узнаю.

Терций Децим.

Я замираю на лестнице. При всём отсутствии агрессии с его стороны на встречах, отец Иро не сочувствует мне и не задумываясь попытается помешать мне освободить Ланистию. Именно ли за этим он здесь?

[]— Отпустите меня, пожалуйста, Терций, — Аэква держится удивительно спокойно, но теперь в её голосе слышится нечто большее. — У вас нет полномочий задерживать меня. Я ничего не делаю…

Она умолкает — тихий, болезненный вскрик, и решение принято.

— Терций Децим. — Я выхожу на крышу и немедленно готовлюсь к вливанию, хотя против этого человека это бессмысленно. Глаза Децима совершенно чёрные, он с очевидным усилием сжимает плечо Аэквы. Она не двигается, но я вижу в её глазах дискомфорт — и она бросает на меня укоризненный взгляд. Ясно считает, что мне следовало остаться спрятанным. — Не ожидал увидеть вас здесь.

— Телимус. — Улыбка Децима расширяется до чего-то тревожного и насквозь фальшивого. Блеск в мёртвых глазах. — Я так рад, что вы здесь. Я хотел убедиться, что вы это поймёте.

— Что именно, сударь? — Я сдерживаю тревогу и принимаю слегка озадаченный, покладистый тон. Децим на взводе. Злить его незачем.

— Потерю. — Его безумная ухмылка гаснет, и он просто смотрит на меня. Аэква всё ещё в его железной хватке. — Беспомощность и потерю.

Сердце сжимается. Он знает, зачем я здесь. Он планирует меня остановить.

— Вис уже знает эти чувства, Терций. Поверьте. — Аэква тихо произносит это прежде, чем я успеваю найти ответ. — Его родителей убили, когда он был ребёнком. Его друг умер у него на руках на Юдициуме. Он был на навмахии, когда…

«Навмахия». Децим обрывает её, и по гримасе Аэквы видно, что она понимает свою оплошность — хотя я совершил бы ту же ошибку. «Вы оба там были, не правда ли? И ты спас её, пока тысячи умирали. Пока умирала моя дочь. Заперта там, как животное». Он встряхивает Аэкву, произнося «её», хотя тёмные глаза ни на миг не отрываются от меня. Она — Квинт и самовнушаемая, но всё равно бессильна остановить это непринуждённо жестокое