Читать книгу - "После моей смерти началась месть - Марина Исайр"

Старая обязанность.

— Тогда завтра, — сказала я, — мы спускаемся.

Каэль хотел возразить. Адриан тоже.

Я подняла глаза.

— Нет. Не спорьте. Сегодня мы узнали, зачем им мой ключ. Завтра узнаем, что он сам хочет от меня.

За окном дождь усилился, и мне на мгновение вспомнился белый ворон на воротах. Из кабинета его не было видно, но странное ощущение чужого взгляда не исчезало, словно он всё равно смотрел внутрь дома и ждал вместе со всеми.

Я взяла со стола чистый лист и впервые написала распоряжение собственным именем. Рука не дрогнула — уже не рука девочки, которую годами учили быть удобной, молчать и принимать чужие решения, а рука наследницы рода Вейр. Элиана Вейр. Чернила быстро впитались в бумагу, а кулон на груди больше не жёг и никак не отзывался на происходящее. Он просто молчал, но впервые его молчание не казалось пустым. Скорее — согласием.

Глава 2. Пора платить по счетам

Рован Элсмер получил моё письмо в тот же день, когда, как мне потом пересказали, окончательно решил, что дочь его жены наконец совершила первую серьёзную ошибку.

Что ж, приятно было знать, что ошибаться умею не только я.

Письмо получилось коротким, холодным и таким безупречным, что даже самый преданный Элсмеру юрист не смог бы назвать его девичьей выходкой, нервным порывом или очередным доказательством моего дурного влияния со стороны северной родни. Я очень старалась, и не потому, что мне вдруг захотелось понравиться ходатаям, хотя после нескольких часов с мастером Грейвсом это желание могло возникнуть у любого разумного человека, а потому что Рован слишком хорошо умел превращать чужие эмоции в повод не слушать смысл.

Если я писала резко — значит, несдержанна. Если писала больно — значит, обижена. Если писала прямо — значит, кто-то надоумил.

Поэтому я писала так, чтобы за каждой строкой стояла не моя злость, а закон. Закон, конечно, тоже можно исказить, особенно если у тебя есть деньги, связи и привычка говорить мягко, но с законом хотя бы неудобнее спорить за завтраком, изображая заботливого отчима.

С этого дня граф Рован Элсмер отстранялся от любых дел, связанных с домом Вейр.

От счетов.

От почты.

От людей.

От ключей.

И особенно — от права говорить за наследницу.

Я написала это распоряжение утром, сидя за столом отца в столичном особняке Вейров. За окнами шёл дождь, в камине потрескивали поленья, а на другом конце стола мастер Грейвс раскладывал бумаги с таким видом, будто готовился не к проверке счетов, а к вскрытию тела. В каком-то смысле так и было, потому что телом был дом Вейр, и вскрывали его очень осторожно, слой за слоем, чтобы понять, где именно резали, кто держал нож и почему кровь так долго списывали на семейные расходы.

— Это копия доверенности, — сказал Грейвс, подвинув ко мне лист с печатью Элсмеров. — Формально граф Элсмер получил право временно наблюдать за частью счетов вашей матери после смерти лорда Вейра. Не за вашими счетами, не за архивами, не за северными землями и уж тем более не за ключами дома.

Адриан, который стоял у камина и за всё утро успел наградить взглядом убийцы примерно половину бумаг, усмехнулся так, что огонь будто стал холоднее.

— “Временно наблюдать”. Хорошее слово для вора, который ещё не решил, сколько сможет унести.

— Юридически осторожнее будет сказать, что граф Элсмер является лицом, превысившим пределы доверенного управления, — произнёс Грейвс.

— А если без ваших южных кружев? — спросил Адриан.

— Вор, — спокойно ответил поверенный.

Я почти улыбнулась, хотя, если честно, улыбаться над этими бумагами было всё равно что смеяться на похоронах, только похороны длились уже несколько лет, а покойником почему-то всё ещё пытались назначить меня.

Каэль стоял у окна, и как обычно, не мешал. И как обычно, замечал всё, но делал вид, что если он молчит, то его присутствие становится менее весомым, хотя в комнате, где у окна стоит командующий теневой гвардии, даже пыль начинает вести себя осторожнее.

— Насколько глубоко Элсмер вошёл в дела Вейров? — спросил он.

Грейвс посмотрел на него без особой любви, но и без страха, что, надо признать, было уже неплохим началом для человека, который разговаривал с Каэлем Арденом после бессонной ночи.

— Глубже, чем имел право, но не так глубоко, как хотел.

— Почему?

— Потому что старые счета Вейров не любят чужую подпись.

Адриан хмыкнул.

— Наконец-то здравая бумага.

— Часть активов была переведена через счета хозяйства графини Селесты, — продолжил Грейвс, будто не слышал. — Суммы небольшие, удобные, такие, которые легко объяснить содержанием домов, жалованьем, ремонтом, расходами на сезон, покупкой тканей, оплатой лекарей, обновлением экипажей и прочими бытовыми нуждами, которые в благородных семьях любят списывать одним словом: “необходимость”. Но если смотреть не один месяц и не один год, а весь период после смерти лорда Северина, получается уже не содержание, а вымывание.

Я смотрела на цифры.

Строки. Даты. Имена. Печати. Переводы, которые раньше показались бы мне скучными, сухими и совершенно не предназначенными для молодой леди, у которой должны быть другие заботы. В прежней жизни я действительно боялась таких бумаг, и не потому, что была глупой, хотя меня очень старались убедить именно в этом, а потому что годами слышала: “это слишком сложно”, “это не женское дело”, “тебе не нужно тревожиться”, “семья всё решит”.

Семья решила.

Семья почти довела меня до помоста.

— Сколько? — спросила я.

Грейвс назвал сумму.

Томас, стоявший у двери, тихо выругался себе под нос, причём так искренне,