Читать книгу - "После моей смерти началась месть - Марина Исайр"

— Да.

— Вы требуете личной явки графа Элсмера в особняк Вейров.

— При свидетелях.

— С полным перечнем документов, журналов, ключей и расходов.

— Да.

— И запрещаете ему появляться без предварительного согласия наследницы.

— Он любит заходить в комнаты без стука, — сказала я. — Пора отучать.

Адриан тихо рассмеялся.

Грейвс посмотрел на него неодобрительно, но сам уголком рта всё-таки дрогнул.

— Формулировку “пора отучать” я в документ не включу.

— Жаль.

— Зато оставлю “в целях предотвращения дальнейшего превышения полномочий”.

— Скучно, но полезно.

Каэль сказал у окна:

— Рован придёт.

Я посмотрела на него.

— Думаете?

— Да. Он не сможет не прийти. Если останется в доме Элсмеров, будет выглядеть испуганным. Если пришлёт юриста, признает, что дело серьёзное. Если придёт сам, попытается вернуть контроль разговором.

— Наедине он говорить не будет.

— Попытается.

— Тогда не получится.

Каэль встретил мой взгляд.

— Я знаю.

От этого простого “знаю” стало теплее, чем следовало, и я отвернулась первой, потому что на сегодня у меня уже было достаточно опасных открытий, а добавлять к ним ещё и собственное сердце казалось явным излишеством.

— Томас.

Старый слуга выпрямился.

— Да, миледи.

— Подготовьте малый зал. Не кабинет отца. Рован не войдёт туда, где лежат бумаги рода.

— Будет исполнено.

— Уберите всё лишнее. Один стол. Четыре кресла. Места для свидетелей у стены. Чернила, бумага, печать Вейров.

— Гербовую?

— Да.

Томас едва заметно улыбнулся.

— С удовольствием, миледи.

Адриан посмотрел на меня почти с одобрением.

— Ты решила устроить ему суд в собственном доме.

— Нет, — сказала я. — Я решила напомнить ему, что суд бывает не только на площади.

Слово повисло между нами.

Площадь.

Помост.

Белые перчатки.

Десять ударов колокола.

Каэль стал неподвижным. Я почувствовала это, даже не глядя, потому что рядом с ним тишина умела менять вес.

Я не позволила воспоминанию забрать голос.

— Начнём со счетов. Деньги оставляют следы. Люди лгут лучше, чем книги.

Грейвс сухо ответил:

— Миледи, вы сейчас сказали самую приятную вещь, которую поверенный может услышать от наследницы.

— Не привыкайте.

— Уже поздно.

К полудню три письма покинули особняк Вейров.

Первое — графу Ровану Элсмеру.

Второе — графине Селесте Элсмер, ранее Вейр, с выражением глубокой дочерней заботы о её здоровье.

Третье — в королевскую лечебную коллегию, с просьбой направить врача для независимого осмотра графини, поскольку наследница дома Вейр обеспокоена сообщениями о её слабости, частых недомоганиях и лекарственных назначениях, проводимых без участия семейного поверенного и без контроля со стороны родного дома.

Я лично запечатала все три.

Когда серебряная печать коснулась воска, кулон на моей груди стал тёплым. Не обжёг, не предупредил, не заставил сердце споткнуться.

Одобрил. И от этого мне стало спокойнее, чем от всех слов мужчин в кабинете.

В доме Элсмеров письмо приняли спустя час.

Рован читал его в малой гостиной, где белые розы за окнами всё ещё пытались казаться невинными. Селеста сидела на кушетке с шалью на плечах, причём шаль была слишком тонкой для болезни и слишком красивой для тепла. Рован сам положил её ей утром, когда дворецкий сообщил, что из особняка Вейров прибыл курьер, потому что умел оформлять любую сцену заранее, даже если зритель ещё не вошёл.

Сначала он решил, что я прошу прощения.

Это было логично. Девочка переночевала вне дома, связалась с Адрианом, позволила Ардену проводить себя после бала, а утром, по всем правилам приличного семейного падения, должна была испугаться последствий, понять, как много слухов уже пошло по столице, и вернуться к единственному безопасному пути.

К семье. Рован, как потом наверняка сказала бы Селеста, почти жалел меня — ровно до того момента, пока не открыл письмо. С каждой прочитанной строкой сочувствие исчезало с его лица, уступая место знакомому спокойствию.

Селеста знала этот покой. Он появлялся у мужа тогда, когда внутри у него поднимался гнев, и за годы брака она научилась бояться не его резких слов, а именно этого мягкого, выверенного выражения, после которого в доме обычно менялись слуги, исчезали письма или кто-нибудь внезапно понимал, что был неправ.

— Что она пишет? — спросила Селеста.

Рован не ответил. Дочитал до конца, потом перечитал ещё раз, словно надеялся, что во второй раз смысл станет менее неприятным.

— Рован?

Он поднял глаза и улыбнулся.

— Твоя дочь решила проявить заботу.

Селеста тревожно сжала край шали.

— Заботу?

— Она направляет к тебе врачей. Независимых.

Селеста моргнула.

— Зачем?

— Потому что ты слаба, дорогая. Потому что я, как оказалось, слишком часто говорил о твоих нервах и сердце. И теперь любящая дочь не может оставаться равнодушной.

Селеста побледнела.

— Она хочет унизить меня.

— Нет, — мягко сказал Рован. — Она хочет унизить меня.

Он произнёс это почти ласково, но письмо в его руке смялось.

Селеста поднялась.

— Я не приму никаких