Читать книгу - "Душа-cоловей - Вероника Аркадьевна Долина"

разошлась давно на мне по шву.

Прошедшим летом. В лоскутах и моли.

Вся в синей чешуе, в крупицах соли,

На дне морском, где я теперь живу.

И вынырну – а он на берегу.

И смотрит странно, недоумевая –

Как я плыву, плещусь, еще живая,

Ну и смеяться вроде бы могу

И над самой собою… и о том

Пришла пора забыть, хоть со слезами.

Тут жил один, с закрытыми глазами.

А женщина – волну гнала хвостом.

17 февраля

«Говорить из какого теста я…»

Говорить из какого теста я –

Только зря будоражить Москву.

Я седьмую собаку пестую.

Я седьмой свой десяток живу.

Я смешная, но я черноглазая.

Я не жаворонок, не сова.

И алмазами, а не стразами

Переполнена вся голова.

Рассуди, я с собакою топаю

По Садовой две тысячи лет.

И такую-то видит утопию

Неизвестный неместный поэт.

Видит он, как некрупная женщина

Зажигает под вечер свечу

И, женьшеневый смысл не нашедшая,

Говорит себе – чуда хочу.

Ну и что, что молчаньем наказывал.

Ну и что, что стихами сорил.

А зато о любови рассказывал.

И о детстве своем говорил.

А читать по губам ее глупости,

Не меняясь почти что в лице –

Каждый может на маленьком глобусе.

И на нашем Садовом кольце.

23 февраля

«И в голову не приходило…»

И в голову не приходило –

Молиться там, где я была.

Так строго, хорошо мне было.

Так ровно кровь во мне текла.

Так наполнялось горло тонко.

Так голос пробовал летать.

И только коготок котенка

Пытался сердце щекотать.

Нам, говорят, молиться поздно,

Тем, кто умеет распевать

И ставить слово так серьезно,

Что надо бы арестовать,

Хоть для сохранности, пожалуй.

А то, ведь правда, и убьют.

Но всяк уж выучил: бывало,

Что строчка-то и убивала,

И все ж пускался на дебют.

24 февраля

«И ведь только что наблюдала сияние силуэта…»

И ведь только что наблюдала сияние силуэта.

Весь твой опыт расхристан, измучен и недвижим.

И тут-то сценарий жизни чуть знакомого с тобой человека

Перестает почему-то быть чужим.

И ты видишь юность его, и маму его, и детство.

И проматываешь нелегкое и непростое, хотя игровое, кино.

И отмечаешь родство, по крайней мере соседство.

Хотя и давно это было, и быть не могло или было давно.

И ты видишь женщину. Чувствуешь, слава богу,

тепло ее красоты, лучи от ее лица.

И это будто за стенкой, через дорогу.

Через утолщенное стекло рассматриваешь без конца.

И видишь подробности, странности и оттенки.

Сдавайся, сдавайся, ну что там такое внутри.

Не признавайся ни в чем, даже у самой последней

заслонки, конфорки, стенки.

Не признайся. Не верь себе. Не говори.

25 февраля

«Разве дело в его заоконности…»

Разве дело в его заоконности,

Это ж на расстояньи руки.

Дело все же в моей беззаконности.

В неоконченности строки.

Не в моей же улыбке замученной,

Как в чернильнице кровяной –

Брать слова для скандально заученной

Школьной сценки за слабой стеной.

Там, в окне – не февраль, а весенняя

Репетируется кутерьма.

Дотянись же рукой до спасения.

Дотянись – и вернется зима.

И машина покроется инеем.

А внутри все светло и тепло.

И одним исцеляющим именем –

Мы еще отогреем стекло.

Ограничусь пока подоконником.

Это тоже причуда и чудь.

Никогда не была я законником.

Беззаконником разве чуть-чуть.

Под стеклом – под водой – под морщинами

Закипает живая вода.

Без защитника так без защитника.

И без глупостей, и без следа.

26 февраля

«Никто еще вроде сегодня не умер…»

Никто еще вроде сегодня не умер,

Кого я годами коплю.

Плывет по квартире гороховый супер,

Который я нежно люблю.

Берешь рукотворно, берешь рукодельно

Говяжье, возможно, ребро,

И смотришь за ним, а в окне богадельни

И золото и серебро

Сливаются в супе уже воедино –

И магма, и перец, и лавр.

Да что-то еще было необходимо…

Платочек! – воскликнул бы мавр.

Платок, – говорю себе, – где он? Покуда

Платок не найдешь, не закон…

Горох изнывает. И в образе чуда

Приходит обычный бекон.

Платок, – повторяю сухими губами, –

Последняя просьба – платок.

Беру я бекон и бегом нарубаю –

И тоже мечу в кипяток.

Всего-то лишь час моей свежей похлебке

В блестящем как шлем котелке.

И впору хрустальной сияющей пробке

Явиться мне на потолке.

Так ревность крутую мы яростно судим.

Ревнивый не жалок, а глуп.

И варим гороховый суп, да и будем

Варить и выдумывать суп.

27 февраля

Весна

«И сколько я с тобой ни говорю…»

И сколько я с тобой ни говорю –

Столь счастлива, поди ж, до неприличья.

И на себя, умоюсь, и смотрю,

И вижу нереальные отличья

От прежней, от усталой, вся в броне.

А что теперь – не так-то мы и плохи.

Такую разве