Читать книгу - "Крест княгини Тенишевой - Людмила Львовна Горелик"

период он пробовал себя в разных сферах — одно время даже зарабатывал на жизнь карточной игрой (игру Кружков любил, рисковать умел). В те годы друзья прошлых лет неоднократно предлагали ему вернуться в нефтянку и принять участие в дележе советского наследства. Всякий раз он отказывался. Иногда размышлял: почему? Благородные ли побуждения останавливали или что-то еще? Останавливала интуиция игрока. Кружков к этому времени, считал себя, конечно, циником, однако чувствовал на уровне клетки, что такой большой и наглый хап не может кончиться хорошо. «Сколько веревочке ни виться, конец будет», — думал он словами своей грибановской бабушки и переводил на современный язык: рано или поздно эта лафа кончится, и расплата будет великой». А возможно, он преувеличивал свой цинизм и согласиться ему не позволяла обычная скучная порядочность — да-да, она сохранялась в душе «циника», рядом с детскими воспоминаниями и памятью о прочитанных книгах.

В нефтянку он все же вернулся — в самом конце девяностых, когда большой хап уже завершился. Купил недорого контрольный пакет акций нефтеперерабатывающего завода, пришедшего в упадок в результате многолетнего воровства предыдущих хозяев, и начал его успешно развивать.

Как раз в это время он увлекся сначала коллекционированием, а затем и благотворительностью.

Денег было достаточно, хорошо налаженное дело шло гладко, не требуя особых рывков, и он нашел увлечение: коллекционирование. Вначале стал покупать картины, а потом понял, что более всего ему интересны иконы и церковная утварь. Почему именно это? Осталась в памяти та давняя икона Покрова Богородицы, его первый подарок церкви. Великое душевное ликование пожилого батюшки из Грибановки («Бог послал, его воля! Поддержал свою церковь Бог! Я знал, что так и будет!») передалось тогда Кружкову. Он ощутил не просто радость человеческого дарения, а прикосновение к миру более высокому, более светлому, чем человеческий. И через много лет все пытался воссоздать это чувство. Иногда удавалось, это и было счастье. С возрастом он стал религиозен, ему нравилось возвращать в церковь принадлежащее ей по праву.

В среде коллекционеров он был хорошо известен, он вообще легко приобретал знакомства. Когда один из знакомых написал ему, что в небольшом городке на севере Канады распродается коллекция из наследия некоего Энтони Блэквуда, дельца средней руки, и в перечне представляемых к продаже предметов имеется старинный православный крест, несомненно русского происхождения, Кружков рванул в Канаду. Крест оказался очень интересным, украшенным эмалью и камнями. Налюбовавшись, Кружков передал его в церковь. Передача прошла в торжественной обстановке, в мае нынешнего 2019-го года. Благотворительная акция подробно освещалась в печати: при всем бескорыстии Кружков был не чужд рекламе — она способствовала и бизнесу, и коллекционированию. Но неожиданно вокруг благотворительной акции стал намечаться скандал.

Спустя две недели после передачи креста церкви в центральной газете появилась статья с обвинениями меценату: найденный им в далекой Канаде крест якобы был изъят из знаменитой коллекции княгини Тенишевой, а поскольку княгиня подарила свою коллекцию старины смоленскому музею, крест тоже должен быть передан в Смоленск Подписана статья была музейными сотрудникам из Смоленска. Кружков в Смоленске никогда не был, однако слышал, что смоленский музей «Русская старина» вновь открылся, и даже собирался съездить посмотреть: как антиквара его интересовали коллекции русской старины — но все откладывал поездку. А теперь она и вовсе принесла бы ему только лишнюю нервотрепку, так что он ехать раздумал

Даже поверхностное ознакомление с делом показывало, что в статье смоленских музейщиков нет сколько-нибудь весомых доказательств принадлежности обнаруженного Кружковым креста к коллекции Тенишевой. Крест не упоминался в списке переданных княгиней музею «Русская старина» предметов. Перечень был составлен при передаче коллекции, и педантичный Кружков, узнав об обвинении, ознакомился со списком. Крест там не фигурировал! Было очевидно, что небогатый провинциальный музей просто хочет оттяпать себе дорогой экспонат — в последнее время подобные тяжбы музеев с церковью возникали неоднократно. От поездки в Смоленск Кружков отказался, однако заинтересовался Тенишевской коллекцией еще больше, да и музейщики оказались настырными, им следовало дать отпор. Доказательства, которые они пытались представить, были глупыми и совершенно неубедительными: в архиве некой малоизвестной журналистки Ольги Базанкур, общавшейся с княгиней в 1910-х годах и ранее, сохранилась фотография старинного креста с эмалью и камнями. Архивная фотография находится среди других фотографий, на которых сняты предметы, переданные Тенишевой в «Русский музей». Крест был, пожалуй, похож, но все остальное совершенно не убеждало. Откуда эти фотографии у журналистки? Почему она поместила крест среди переданных музею сокровищ? Она вполне могла ошибиться. Где, в конце концов, хранился крест (который Тенишева не передала в музей!) и как он попал к канадцу? Слишком хитроумных и нечистых на руку смоленских музейщиков следовало поставить на место.

Петр Алексеевич о Тенишевой и Талашкине знал недостаточно для спора со специалистами, о Базанкур услышал впервые. Он запросил документы.

Вчера вечером Евгений, секретарь Кружкова по общественным связям, переслал ему сканы документов: дневники, письма, воспоминания. Петр Алексеевич решил ознакомиться с ними по дороге из загородного дома в Москву. Его рабочий день всегда начинался в машине. Он ездил с водителем и, удобно расположившись на заднем сиденье перед столиком с кофе и планшетом, читал текущие материалы, обдумывал сделки. Сегодня его интересовало Талашкино в период подготовки коллекции русской старины к передаче в музей и все, кто эти артефакты видел до передачи. С увлечением он погрузился в чтение дневника малоизвестной журналистки Базанкур. Штучка оказалась еще та. Кажется, она облагодетельствовавшей ее Марии Клавдиевне завидовала.

4 глава. 16 июня 1909 года. Разношерстное общество гостей Талашкина.

С утра было сумрачно, туманно, слегка моросило. Все же Базанкур и Святополк-Четвертинская перед обедом прошлись по парку. Обе любили такую погоду. Неожиданно дождь усилился, и женщины укрылись в беседке.

— Здесь не холодно, и в дождь воздух свежее, — сказала Ольга, и Екатерина с ней согласилась.

Заговорили опять о вчерашнем.

— Я все еще нахожусь под впечатлением истории вашего несчастливого замужества… И думаю о роли вашей матери, княгини Елизаветы Ивановны. У вас, наверно, и детство было не слишком счастливое? — спросила Базанкур.

— О, нет, — покачала головой Екатерина. — У maman ведь легкий, веселый характер. И когда все у нее хорошо — много денег, много поклонников, много веселья — она добра к окружающим. Разве вы не замечали: эгоизм обычно берет верх, когда приходится выбирать между собственным благополучием и благополучием других… Так что детство у меня было счастливое. У Мани много хуже. Мы ведь в детстве подружились, и я ее жалела тогда. Вот ее действительно не любила мать, причем исключительно из-за