Читать книгу - "Тени южной ночи - Татьяна Витальевна Устинова"

— Ты моя хорошая, Лидочка! — вскричала Маня. — Как я рада тебя видеть, и ты тоже рада, я понимаю, понимаю! Насть, можно я ее подержу?

— Можно. Она уже и ест сама, и… остальное все тоже сама. От капельницы отключили, перевели на обычный корм, ну, только повышенной калорийности. Скоро можно будет забирать!

Очень осторожно и бережно Маня достала существо из клетки и прижала к себе, к своему необыкновенному платью.

— Ты моя хорошая, храбрая собака, — приговаривала Маня, одним пальцем поглаживая храбрую собаку по голове. Рукой ее нельзя было гладить, можно было только накрыть всю, целиком. — Ты почти поправилась, моя дорогая!.. Ты не сдалась, ты старалась.

Крохотным воробьиным языком так называемая собака лизала Мане лицо и пальцы. Время от времени она переставала лизать, запрокидывала голову, отчего сзади на черепе собирались мелкие морщинистые складки, и смотрела Мане в лицо, замерев.

— Дим, она поправляется! Ты понимаешь?

— Отчасти.

— Димка, она такая молодец!.. Она прорвалась из кольца блокады! И осталась жива!

— Что ты станешь с ней делать, Маня?

На такой глупый вопрос писательница даже отвечать не стала.

— Подержи одну секундочку, только осторожненько! Я телефон возьму, сфотографирую! Мы потом будем сравнивать, какой она была — и какой стала. И хохотать, и ужасаться!

И Маня сунула существо ему в ладони. Непроизвольно он взял.

Оно показалось ему очень горячим, словно температурным. Прохладными были только бумажки ушей и бечевка хвоста. Тонкие, как у рыбы, ребра ходили под кожей. Оно судорожно, верхом, дышало.

Майор испуганно прижал существо к футболке, опасаясь, что оно может как-то… сломаться у него в руках.

— Ты разве собака? — спросил майор, стараясь не разнюниться. — Ты же… непонятно кто.

Тут это самое непонятно кто неизвестно почему стало царапаться, словно намереваясь забраться ему на плечо.

Не понимая, что нужно, он подставил ладонь под костистый невесомый зад, приподнял, и Лидочка нервно лизнула майора в нос.

…Да чтоб вы все провалились к чертовой бабушке!.. Не нужно лезть к нему, лизать в нос, преданно заглядывать в глаза!.. Он терпеть не может маленьких собак, они все склочные, брехливые, трясущиеся! Он офицер, взрослый мужик, он вовсе не писательница Марина Покровская, с ее фантазиями и бурными проявлениями чувств!..

Когда писательница, с ее фантазиями и проявлениями, вернулась, майор сидел на колченогом стуле, прижимая крохотную собаку к щеке и закрыв глаза.

Та самозабвенно лизала ему лицо.

Маня постояла секунду в дверях, ничего не стала фотографировать и тихонько вышла, оставив их одних.

— Вот такие-то дела, — сказала она Вольке, который ждал в коридоре, очень строгий и серьезный, готовый ко всему.

Хлопнула дверь, и доктор Пушкин громко заговорил издалека:

— Писательница нарисовалась! Очухалась? Как твое горло?

— Я и забыла про него.

— Что такое с тобой, писательница? На бал, что ль, собралась?

— Новое платье купила! Знаменитый модельер пошил!..

— Медаль ему на грудь, модельеру, и благодарность в приказе!.. А твой где? Как это он тебя одну шастать отпускает?! Если б я был твой муж, глаз бы с тебя не спустил!..

— Мы вместе пришли! Он там… у Лидочки.

— Боец она, Лидочка эта твоя! Выжила, и, удивительное дело, после такой дистрофии даже без системных изменений! Печень в порядке, почки в порядке, сердце отличное! Кормить хорошо и гулять побольше, вот и вся недолга.

Пушкин подошел вплотную, придирчиво осмотрел Маню с головы до ног, задержался взглядом на шее, фыркнул носом и покрутил головой.

— Хороша! — заключил он и уселся за стол. — Коленку полечи, писательница, как врач тебе говорю. Пока молодая, нога просто ныть будет, а потом, к старости, начнешь всерьез хромать, оно тебе надо! Собаку сегодня не отдам, пусть еще пару ночей в стационаре поночует, для контроля. Или ты зачем явилась?

Из стационара вышел Раневский с собакой, которая лежала у него в выемке между плечом и шеей и старательно лизала ему ухо. Он держал ее правой рукой, а левой страховал, чтоб не упала.

— Во дает! — завидев майора, загремел доктор Пушкин. — Тебе кто позволил животное из стерильной обстановки выносить?! Ты у себя в управлении самовольничай, майор, а у меня нельзя! Неси обратно! Настя, кто разрешил?

— Товарищ полковник, — странным голосом проговорил Раневский, вцепившись в собаку. — Она там совсем одна сидит…

— А ты думаешь, я ей цыган с медведя'ми должен пригнать? Чтоб развлекали?!

— Товарищ полковник, разрешите мне ее на пять минут. На улицу вынести. На солнце. Пять минут. Можете засечь.

Пушкин замолк на полуслове, опять покрутил головой, с шумом выдохнул и сказал:

— Засекаю. Пять минут.

Маня вышла следом за Раневским.

Он пристроился на лавочку на самом солнцепеке. Собака сидела у него на ладони. Бумажные прозрачные уши трепетали и ходили ходуном, крошечный нос дрожал. Она изо все сил прижималась к Раневскому и щурилась на солнце.

Маня опустилась рядом.

— Как она выжила? — пробормотала писательница, не глядя на майора.

— Очень хотела выжить.

— Дим, я тоже хотела выжить. Когда осталась одна. Наверное, вот как эта собака.

— Я понимаю.

— Я жила… наперекор. Жила, просто чтоб не умереть.

— Я понимаю.

— Всех спасти нельзя, — продолжала Маня, уверен-ная, что он на самом деле все понимает. — Но ведь кого-то можно.

— Время! — крикнул от дверей Пушкин. — Давайте назад!.. Я вам ее отдам через два дня, тогда целуйтесь с ней сколько хотите!

После того как Лидочку вернули на место — она тотчас же принялась бегать по клетке и очень тихо, словно шепотом, вопросительно гавкнула. Маня вспомнила, зачем они пришли.

Вовсе не за собакой и разговорами о жизни!..

— Василий Иванович, помните, вы говорили, что знали обоих, Истомина и Звягина, его лучшего друга?

Доктор вдруг нацепил очки и по очереди посмотрел на обоих:

— Слух прошел, будто Толян погиб. А вчера моя Галина сказала, что Наталью, жену его, у них в доме прикончили. Вот прям на днях! Правда это?

Раневский кивнул.

— Так ты по этому делу здесь обретаешься?

— Так точно.

— А Леха при каких делах? Он давно уж умер, а где его жена, я знать не знаю.

— Василий Иванович, — горячо вступила Маня. — У вас не сталось никаких старых фотографий Истоминых? Может, свадебных? Или других… семейных?

— А тебе зачем, писательница?

…Не могла же она рассказать доктору… обо всем!

О подложной жене Паулине, которую назначили на эту роль «для раскрутки», о новой возлюбленной Соне Крузенштерн, о красных туфлях в гримерке, о «порше» с номерами «ТОЛЯН», об украденных семейных альбомах и о том, что кто-то прятался в иве!..

Доктор счел бы ее сумасшедшей и не поверил ни единому