Читать книгу - ""Зарубежный детектив 2026-29". Компиляция. Книги 1-10 - Леонардо Падура"

по которой в город завозили лучшие фрукты из южной части острова. Так что для Конде эта прогулка была по сути паломничеством к себе самому — до временных пределов, проложенных воспоминаниями его предков. За годы, минувшие со дня рождения Конде, эта дорога изменилась больше, чем за предыдущие двести лет, с тех пор как первые переселенцы с Канарских островов основали пару деревенек неподалеку от этого места и начали торговлю овощами и фруктами, а позже тем же занялись и несколько десятков китайцев. Грунтовая дорога и вырастающие вдоль нее деревянные домишки под черепичными крышами постепенно приближали этот край света к бурлящей жизнью столице, и, как раз когда родился Марио Конде, этот район уже стал частью столицы, и здесь открылись бары, магазины, бильярдные, скобяные лавки, аптеки и современная автобусная станция, которая вполне эффективно помогала району участвовать в городской жизни. Ночи сразу сделались длиннее: на освещенных улицах появились люди — это было непритязательное, но беспечное веселье, о котором в памяти Конде остались лишь отрывочные, стершиеся от времени детские воспоминания. И теперь он шел домой, подставив ветру лицо, позволяя яростным порывам уносить прочь пустые минуты, а сердце вновь щемило от ощущения духовной связи с этой грязной и запущенной улицей, на которой уже не хватало многого из того, что еще хранила его память: лотка Альбино с жареными пирожками рядом со школой, где Конде проучился несколько лет; пекарни, ныне разрушенной, куда он каждый вечер ходил за вкуснейшим горячим хлебом; бара «Эль Кастильито» с музыкальным автоматом, где таились голоса известных исполнителей, и обязательно находился пьяный посетитель, желавший снова и снова слушать одну и ту же песню; гуараперии[215] Порфирио; здания профсоюза водителей автобусов; парикмахерской Чило и Педро, сгоревшей дотла во время единственного по-настоящему большого пожара в здешней истории; танцевального салона, превращенного в школу, где в один прекрасный день 1949 года чудесным образом встретились юноша и девушка, которые до того не ведали о существовании друг друга и которым суждено было спустя несколько лет стать моими родителями; и конечно же не было, к большому моему сожалению, арены для петушиных боев, места, где сосредотачивались все помыслы и мечты о славе дедушки Руфино Конде; сейчас там царят развалины, откуда исчезли клети для петухов, запах перьев, посыпанный опилками круг и даже доисторические тамаринды, на которые маленький Марио научился влезать под присмотром искушенного в таких подвигах деда. Да, исчезновение всех этих деталей навевало грусть, и потеря казалась невосполнимой, но и в теперешнем запустении это место все равно оставалось дорогим его сердцу, потому что здесь он вырос и получил первые уроки закона джунглей — джунглей двадцатого столетия, столь же примитивного по своей сути, как обычаи первобытного племени каменного века; познал непреложный кодекс чести, согласно которому мужчина должен быть мужчиной и не трубить об этом на каждом углу, а доказывать всякий раз, когда возникает необходимость. И поскольку Конде не раз приходилось защищать свою мужскую честь в прежней жизни, он был всегда готов бороться за нее снова и снова. Лицо лейтенанта Фабрисио, источающее неудержимую скуку, тотчас всплыло у него в памяти. Ты у меня за это поплатишься, мысленно пообещал Конде. Добравшись до дома, он постарался выбросить из головы досадные мысли о Фабрисио и переключиться на более приятные размышления о грядущем счастье и любви.

Было без четырех минут шесть, а она все не звонила. Бойцовская рыбка по имени Руфино быстро сделала стремительный круг в своем аквариуме и замерла над самым дном. Рыбьи и человеческие глаза встретились. Ну чего уставился, Руфино? Давай плыви, куда плыл. Рыба, словно послушавшись, возобновила свое бесцельное движение по кругу. Чтобы скоротать время, Конде решил отмерять его четвертями часа и уже отсчитал пять таких отрезков. Поначалу он хотел было читать, перерыл все полки в книжном шкафу, но поочередно отказывался от выбранных книг, хотя каждая из них еще сравнительно недавно показалась бы ему более или менее соблазнительной. По правде сказать, он успел возненавидеть романы Артуро Аранго, которые тот пек без счета, где герои вечно терпели фиаско и мечтали начать новую жизнь, поселившись в Мансанильо[216] и восстановив отношения с давно потерянной невестой. О рассказах Лопеса Сачи нечего было и говорить — пустопорожние, витиеватые и длинные, как пожизненная каторга. Конде дал себе клятву никогда больше не читать слащавых сочинений Сенеля Паса с их голубыми цветочками и голубыми рубашечками, правда, может, когда-нибудь он и напишет что-нибудь такое… Если угодно, Конде мог и тему подсказать: например, дружба между членом партии и педерастом. Мигель Мехидес — то же самое; и подумать только, что когда-то Конде зачитывался книгами этого невежды, подражающего Хемингуэю! Вот вам и современная литература, мысленно подытожил Конде и в конце концов выбрал роман, показавшийся ему лучшим из всего, что было прочитано за последнее время: «Лошадиная горячка».[217] Однако он не мог сосредоточиться, чтобы в полной мере насладиться этой прозой, и с трудом осилил две страницы. Тогда Конде взялся наводить порядок в комнате, напоминающей склад для хранения забытого и отложенного на потом, и дал себе слово посвятить ближайшее воскресное утро стирке накопившегося грязного белья — рубашек, носков, трусов и даже простыней. Стирать простыни он считал одним из самых ужасных занятий! А отмеряемые им четверти часа, тяжелые и плотные, продолжали капать. Ну же, телефон, черт тебя подери, чего ждешь, звони! Но тот молчал. Конде в пятый раз снял трубку, приложил к уху, убедился, что телефон работает, положил ее обратно, и тут его осенила идея, которая способна прийти в голову только человеку в состоянии крайней безысходности: сейчас он использует всю силу своего разума — ведь на что-то же он годится! Поставив телефон на стул, Конде устроил второй стул напротив и уселся на него как был, совершенно голый. Некоторое время он критически исследовал свою безжизненно повисшую мошонку, обнаружил на ней два седых волоска, после чего сосредоточился, устремил взгляд на телефон и стал мысленно внушать ему: сейчас ты позвонишь, вот сейчас ты позвонишь и я услышу голос женщины, это будет женский голос, который я хочу услышать, потому что ты сейчас позвонишь, вот сейчас… Черт тебя возьми! — подскочил Конде с безумно колотящимся сердцем, когда телефон и правда разразился длинным, оглушительным звонком, и в трубке и правда — о, спасительная правда! — раздался женский голос, который он жаждал услышать:

— Это Шерлок Холмс? Говорит дочь профессора Мориарти.

Внутреннее «я» Конде ликовало: он всегда был