Читать книгу - "Тени южной ночи - Татьяна Витальевна Устинова"

но конюх сказал, что, бывает, господа в ворота уезжают, а через калитку возвращаются.

— Мари, вы… vous l'avez interrogée d'un palefrenier?! (Вы расспрашивали конюха?!)

— Да, да, зачем вы так удивлены, я должна помочь Мишелю и найти истинного преступника! И в тот день кто-то вернулся! Да еще фуражка Мишеля, найденная под тем самым злосчастным кустом азалии! Но конюх видел, как тот ускакал, и в полной форме. Фуражка была на нем. А потом… потом я случайно узнала, что в своей спальне Юлия Лупеску принимает поручика Деборда, и свидания у них такие… решительные.

— Был бы я вашим папенькой, я бы вас на три дня под замок и на хлеб и воду за такие ваши… вольные изыскания.

— Вот и хорошо, что вы мне не папенька, Нико. Как узнать, откуда взялась фуражка? Если в Лупеску стрелял поручик Деборд, стало быть, фуражку он принес с собой и положил под куст? И чья это фуражка? Он совсем другого полка!..

— Я знаю, чья фуражка, — проговорил Столыпин совершенно спокойно.

Мари от неожиданности схватила его за обшлаг сюртука и повернула лицом к себе.

— Говорите скорее, не томите, Нико! Кому она принадлежит?..

— Поручику Лермату, Мари.

— Этого не может быть, — в ужасе выговорила Маня и повернулась к Раневскому. — Димка, этого просто быть не может!

— Не может, — согласился майор и зевнул. Пока она, как из пулемета, строчила на клавиатуре, он прикорнул на диване за ее спиной. — А чего не может быть?

— Фуражка не может принадлежать Мишелю!

— Почему?

— Потому что он не убивал Лупеску! И непонятно, почему так спокоен Столыпин, они же лучшие друзья!

— Кто?

— Лермат и Столыпин. Но почему-то он сразу по приезде не кинулся спасать друга.

— А они правда друзья? — уточнил Раневский и опять зевнул.

— С детства, и очень близкие.

— Значит, его не нужно спасать, и Столыпин об этом знает.

Маня осеклась, словно с разгону ударилась о новые ворота, как пресловутая коза.

И немного подумала.

А потом спросила:

— Ты уверен? Что не спасает, потому что не нужно?

— Абсолютно.

— Димка, ты гений! — завопила писательница и бросилась к нему в объятия. — Ты все понимаешь в жизни, а я ничего, хотя ты просто зауряд-майор, а я творец вселенных!..

— Слезь с меня, творец.

— Нет.

— Слезь, тебе говорю!..

Повинуясь не столько приказу, сколько тону приказа, Маня аккуратно сползла с него на диван и уселась прилично.

— Мань, ты ничего не понимаешь, что ли! — Он тоже сел, вид у него был рассерженный. — Не нужно все время на меня прыгать, я не чугунный.

— Мост? — тут же спросила Маня. — Чугунный мост?

— Так. Ты закончила? Нам нужно в Кисловодск на эту самую веду или вегу.

— В санаторий аюрведы, — поправила Маня.

От того, что он не «чугунный мост», у нее сделалось превосходное настроение. Оказывается, так важно знать, что рядом есть человек и он испытывает желание, влечение, нежность, и ему… очень трудно держать себя в руках, но нужно держать!..

…А почему нам нужно держать себя в руках?..

…Что останавливает нас в наших порывах?..

…Да, мы ведь очень мало знакомы, кажется.

И, кажется, я до сих пор люблю Алекса.

Хорошо бы хоть позвонить ему и узнать, как дела! Звонить — рискованно. Если он не в духе, наговорит всякого, и Мане придется долго копаться в этом «всяком», пытаться разобраться, что сказано от души, а что от плохого настроения, страдать от собственного несовершенства, а совершенство не может быть достигнуто никогда, и главное!..

…Главное!..

Он убедит ее в том, что она плохой писатель, лучше бы совсем бросить это дело, чем так позориться, но бросить Маня никак не может. Она слабовольная. Без слов, которые она складывает в предложения, без предложений, которые сами складываются в страницы, без страниц, которые складываются в огромный Новый Мир, принадлежащий только ей, ей одной, она… не сможет жить.

Именно придумывание других миров спасло ее, когда все погибли.

Именно придумывание до сих пор помогает ей спасаться.

— Мань, поедем. Все трудности своей жизни ты обдумаешь потом.

…Вот откуда он знает, о чем она думает?..

Воздух был напоен ароматами магнолий и азалий, а еще, должно быть, бегоний, роз и настурций. Чем еще может быть напоен воздух сказочного парка, где утомленные красавицы всех возрастов пытались очистить карму, энергетику и поле, чтобы вновь начать посылать миру «лучики добра», «море позитива», желать «карамельного настроения» и «хорошего вайба»?..

Раневский по-собачьи принюхался.

— Какой-то дрянью тянет, как будто благовония жгут, не чувствуешь?

— Цветами пахнет.

— Да точно тебе говорю, еще палками этими вонючими!

— Дим, да ну тебя к лысому!..

Они вывалились из-за кустов прямо к статуе Будды, восседавшему на берегу крошечного озерца. У ног Будды курились многочисленные ароматницы.

— Ну, что я говорил?!

Группа «Белый лотос», закончив упражнения и медитации, отдыхала где-то в парке. Именно в ней состояла Паулина, поддельная жена покойного шеф-повара. Парк был огромен, и майор быстро заскучал, сообразив, что искать они будут долго.

Дело осложнялось еще и тем, что на просторных полянах средь роз и магнолий то и дело попадались какие-то люди, возлежавшие и восседающие на циновках, белоснежных матрасах, деревянных топчанах и просто на траве.

Лишенный каких бы то ни было предрассудков, майор подходил к возлежащим и восседающим и бесцеремонно заглядывал в лица.

Те пугались. Некоторые даже вскакивали и убегали в заросли.

Маня готова была сквозь землю провалиться.

— Дим, так нельзя! Нужно как-то по-другому.

— Телефоны у них отбирают, я бы позвонил давно.

— Может, подождем обеда? Они же должны на обед собираться!

Майор посмотрел на Маню и хмыкнул:

— Ты что, никогда карму не чистила?

— А ты что, чистил?!

— Вот поэтому она у нас с тобой как у чушек, карма эта!.. А те, кто чистит, на обед не ходят, Маня. Они пьют росу дерева гинкго в пропорции десять к одному.

— Это что значит?

— Это значит, что тут никто ничего не ест и обедов никаких не бывает, Маня. Все неистово голодают. Бывает пополнение заряда энергии. Пополняют росой, лепестками какими-нибудь. Ростки, коренья. Видишь, по периметру забор какой? Это чтоб голодающие не вырвались.

Маня захрюкала. Она всегда хрюкала, когда старалась не смеяться громко.

— Что ты ржешь? Я раз притон брал, они тоже под центр йоги косили! Я с тех пор в этом деле сам микрокосм!

— Давай вернемся к главному корпусу и на лавочке посидим. В корпус рано или поздно все вернутся.

— Тут на территории бунгало и хижины.

Они бы препирались так еще долго — обоим очень понравилось препираться друг