Читать книгу - "Искатель, 2008 № 08 - Журнал «Искатель»"

с круглой башенкой; хозяин, кажется, заезжий армянин. Такие виллы, разграбленные, с валяющимися на полу книгами в дорогих переплетах, со спящими солдатами по нескольку человек в роскошных кроватях, он видел в Польше, Восточной Пруссии; только, как правило, виллы эти окружали огромные старинные парки, а не куцые дачные участки. Что там кричала ему вслед Лида? Ну конечно, она боится, как бы не нарушилась их обустроенная, комфортабельная жизнь. Злоба к сестре родилась в его сердце. Разве он не принял крестную муку, прошагав пол-Европы, проваливаясь в бездну бреда и корчась от боли в лазаретах и госпиталях после ранений? И тут же подумалось: тогда, стреляя и вгрызаясь в землю под сумасшедшим обстрелом, мучаясь от фурункулеза из-за нередких ночевок на снегу, а иногда от раздражающей чесотки из-за грязи и вшей, он не воспринимал свое участие в гигантской людской бойне как продуктовую карточку на льготы и довольствие в будущем, а просто воевал, как вся страна. Что он разозлился на сестру? Она ребенком тоже хлебнула лиха, и почему что-то должно измениться в ее сегодняшней жизни, если он исправит злую шутку, что сыграло с ним время. Как обрадуются мама, дядя Пахом, если он объявится сразу после войны и все возьмет на себя, даст возможность не надрываться старикам, отдохнуть.

Вот и глухой зеленый забор, который он тогда принял за ограду воинской части. Как-то зимой, гуляя, он разговорился с одним из охранников этого плотно занавешенного от людских глаз клочка земли и узнал, что внутри три дачи: у одной хозяин — банкир, у другой — известный шоу-бизнесмен, у третьей — еще кто-то, а забор возвели после того, как полтора года назад «грохнули» одного из них. «Что-то не поделили», — сказал охранник. Тогда Сергей вспомнил эпизод: как не смог выполнить приказ — расстрелять немца, по недоразумению наткнувшегося на их сильно истаявшую часть и тут же испуганно поднявшего руки при виде советских солдат. (Был он грузный, в возрасте, может быть, и управлялся где-нибудь на солдатской кухне.) В тот раз они чуть не попали в окружение и было не до пленных — ему и еще одному солдату отдали приказ: расстрелять, а он не смог — перед тем как нажать курок, рывком поднял ствол вверх, — мог вполне попасть под трибунал, а тут... Почему так обесценилась человеческая жизнь? Тогда, под пулями, сами, часто погибая, пытались спасать порой совсем незнакомых людей. Война рождает ненависть к любой форме насилия. А теперь? Какая-то противоестественная тяга к насилию — все это кричало, лезло, царапало душу с экранов телевизоров, кино, накладывало отпечаток на лица людей в каждодневной толкотне и давке. Может быть, людям уже тесно на земле? В сорок пятом думалось: еще немного потерпеть, пострадать — и после победы мир и покой воцарятся на веки вечные.

— Сережа! — кто-то бежал за ним.

Лида? Все боится, что в ее жизни не будет драгоценного Петюни. Нет, тоненькая фигурка то появлялась, то исчезала в тени деревьев. Тата! Но сейчас он не хотел видеть даже ее. Сергей прибавил шаг.

— Сережа, подожди. — Она наконец поравнялась с ним.

— Тебя Лида послала? Зачем? Что вам всем от меня надо?

— Никто меня не посылал. Я весь вечер ждала, когда ты вернешься из Москвы, поднялась к тебе, хотела постучать, но в это время пришла тетя Лида. Она меня не заметила, но я слышала весь ваш разговор.

— И что?

— Сережа, не уходи.

— Тебе-то что?

— Ты появился, и мне стало легче жить. Понимаешь, мне было очень одиноко, только мама — и все.

Она стояла перед ним, и свет последнего подбитого фонаря на углу зеленого забора оконтуривал ее подтянутую фигурку; светлые волосы казались темными, а лицо молочно-белым; покатость плеч придавала женщине беззащитный и как будто озябший вид.

— Татка, мне тоже было хорошо с тобой. Спасибо за ту ночь, и прости меня. Вы с Лидой помогли мне прожить этот год, но я должен, должен попробовать вернуться в свое время, меня там ждут: мама, мои сверстники, маленькая Лидушка, мои боевые товарищи. Сегодня я был у Большого театра и не нашел тех, кто воевал со мной все эти четыре года, — они так изменились, что я их не узнал.

— Я все понимаю, но, может быть, ты привыкнешь. Я помогу, если захочешь, если позволишь, я всегда буду рядом.

— Спасибо тебе, но помочь мне не в твоей власти. Мне кажется, я останусь калекой в сегодняшнем мире. Поверь, мне душно, тяжело оставаться здесь. Конечно, я лишь попробую. Спасибо тебе, но прощай! — Он привлек ее к себе и поцеловал в лоб так, как там, у Большого, поцеловала его бывшая любовь, Зиночка Дроздова, а затем, развернувшись, заспешил уйти.

— Сережа, — она бежала за ним, но он уже не оборачивался, — Сережа, но я люблю тебя, возьми меня с собой.

— Что ты, дурочка, придумала? — Сергей остановился. — Тебе лишь кажется, что любишь. Куда ты пойдешь со мной, мой мир тяжелый и трудный, полный лишений.

— Я не придумала, — слезы уже больше не звенели в ее голосе, — я правда очень люблю тебя. Я пойду с тобой куда угодно, мне только маму жалко, она чуть не умерла, когда нас бросил отец. А как будет: трудно, не трудно — мне наплевать, лишь бы быть с тобой.

Она сказала это очень твердо, куда-то исчезла детскость и беззащитность, ему даже показалось, что она распрямилась и стала выше ростом. Ему вдруг страстно захотелось прижаться к этой хрупкой фигурке, утешить ее и утешиться самому. Руки его сами легли ей на плечи, сдавили их, привлекли ее, мягкую и покорную, к ноющему сердцу. Две тени в слабом свете фонаря слились в единое вытянутое пятно, и рядом оказались ее шепчущие губы.

— Я хочу всегда быть с тобой, ты не бойся, что я слабая. Я буду очень сильной, ты не бойся... — Она еще что-то говорила, но он уже не слушал — теперь она просто стала частью его. Тесно прижавшись, они стояли на краю леса, а затем дружно ступили под полог деревьев и пошли навстречу сероватому туману, поднимающемуся от еще непросохшей земли. Белесоватая дрожащая масса сомкнулась за их спинами.

Утренний свет был таким ярким, что казалось, солнце растопилось, растеклось по всему небу, окрасив его в ослепительно золотистый цвет, подарив дрожащий розовый ореол каждой веточке, каждому распускающемуся листочку. Желто-золотое, Голубое, светло-зеленое, рвущееся навстречу рождающемуся дню, заполнило мир.

Мужчина и женщина проснулись одновременно; плечи и спина затекли от неудобного сидения на