Читать книгу - "Искатель, 2008 № 08 - Журнал «Искатель»"

и прощание с знакомой медсестричкой. Ключ от квартиры, который он зашил в гимнастерку, чтобы не потерять, после последнего ранения куда-то задевался, и, подойдя к знакомой двери, внешний вид которой за время его отсутствия почти не изменился, он с замиранием сердца нажал кнопку звонка — четыре раза, как до войны. Дверь почти сразу открыли, на пороге стояла длинноногая, глазастая незнакомая девчушка. Они с удивлением уставились друг на друга, и тут Сергей вдруг понял, что перед ним его соседка Наташка, только теперь это не угловатый, нескладный подросток, а девушка с тщательно уложенными колечками на узком лобике и миловидным личиком с остреньким подбородком. Открылась дверь напротив, и из нее вышла тетя Вера — она мало изменилась, только голова стала совсем седой. Увидев Сергея, Вера Николаевна выронила кастрюльку, всплеснула руками, бросилась к нему, заобнимала, зацеловала, приговаривая сквозь слезы:

— Сереженька, дорогой ты наш, какой ты стал. Что эта проклятая война делает!

Захлопали двери, и вскоре вокруг него столпились все обитатели квартиры, кто оказался в этот субботний день дома: обнимали, жали руки, целовали. От соседей Сергей узнал, что мать и сестра получили его последние письма из госпиталя и, готовясь к приезду сына и брата, сегодня утром уехали на дачу к дядьке Пахому, чтобы устроить там все поудобнее и увезти вчерашнего бойца на природу для поправки.

После бесконечных расспросов и разговоров, вкусного обеда, который на скорую руку соорудили тетя Вера и еще одна соседка, Сергея наконец отпустили. Ключ от комнаты он нашел под стертым половичком — там его обычно оставляли до войны. Он открыл дверь, вошел и узнавал и не узнавал их жилище. Комната показалась очень большой, наверное, потому, что многие знакомые вещи куда-то исчезли — мать с сестрой не уезжали в эвакуацию и в самые тяжелые годы топили печурку, используя мебель вместо дров. В то же время появились новые, незнакомые предметы: вместо двуспальной кровати отца с матерью — тяжелого красивого мастодонта с бесконечными блестящими шишечками — стоял потрепанный черный кожаный диван; исчезла узкая низкая кушетка, на которой он спал мальчишкой; зеленоватую, старинную люстру с бисерными подвесками сменил бумажный самодельный абажур, разрисованный, скорее всего, матерью. Впрочем, Сергею было сейчас не до изменений в обстановке — он вздыхал, впитывал в себя запахи мирного, домашнего очага, его родного дома. Ему даже казалось, что он улавливает знакомый аромат отцовского одеколона. Он стащил сапоги, плюхнулся на услужливо скрипнувший диван; лежал, и комната, и все вещи плыли по кругу перед его открытыми глазами, плыли, успокаивая и убаюкивая, даря его заиндевевшей душе долгожданный покой. Кажется, кто-то из соседей осторожно заглянул в комнату, веки вдруг стали тяжелыми, не хотели подниматься, и он не заметил, как уснул.

Когда он проснулся, было часов семь. Солнце, отразившись от окон дома напротив, пыталось позолотить их вечно темную комнату. Сергей вскочил. По военной привычке не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня — будет ли еще завтра? — он решил прямо сейчас ехать на дачу, чтобы скорее увидеть родных. Ему вдруг страстно захотелось скинуть гимнастерку и одеться в гражданское. Война вот-вот закончится, из-за последнего ранения он так и не дошел до Берлина, но бои уже идут в центре фашистской столицы. Сергей открыл уцелевший платяной шкаф — «шифоньер», как называла его бабушка Вера, так же грозно выставил острые углы, налетая на которые он в детстве набил не одну шишку. Вот его старая любимая курточка с бархатным воротничком, которую сшила мама перед самой войной и которая тогда казалась верхом элегантности. Сняв с себя гимнастерку, он попытался натянуть свою любимицу, но у нее не только не застегивалась молния — материя трещала и грозила лопнуть, как только Сергей делал движение. Он снял куртку и снова повесил на прежнее место. Рядом висел отцовский костюм — несмотря на все невзгоды, мама сохранила вещи мужа. Пиджак до сих пор слабо пах хорошим табаком «Герцеговина Флора», в кармане лежала любимая отцовская трубка. Сергей примерил пиджак, и он оказался впору. Ну, что же — поедет на дачу в отцовской одежде. Он нашел свои летние парусиновые туфли: начищенные мелом, они аккуратно стояли в коробке для обуви — мама, дорогая мама или Лидушка ждали его приезда, готовились. Сергею почему-то вдруг вспомнились удобные летние сапоги с низкими голенищами-раструбами, которые так приглянулись ему на первом пленном немце, которого он увидел летом сорок второго.

После сапог туфли казались слишком легкими, будто ты босиком. Одевшись, солдат подошел к зеркалу. Оттуда, из полутьмы старого стекла, смотрел на него незнакомый штатский с загорелым худым лицом и тревожно блестящими глазами, красноватый шрам прочерчивал правую щеку, касался подбородка. Сама жизнь, мирная, без взрывов и стрельбы, без боли и страданий, без разлук, распахивалась перед ним. Он нашел старый фибровый чемоданчик, с которым ходил еще в техникум, переложил туда остатки пайка, несколько банок тушенки, что по случаю приобрел по дороге домой; подарок матери — шикарное черно-белое длинное платье какой-то немецкой фрау; Лидушке — маленькие золотые часики с перламутром на циферблате, которые он, поддавшись общему порыву, прихватил в часовой мастерской в спешно покинутом жителями маленьком городке в Восточной Пруссии; положил свои документы, привернул орден к лацкану пиджака, запер дверь, сунул ключ на место и отправился на вокзал.

Сейчас, идя по знакомой тропинке, Сергей опять вспоминал свое утреннее возвращение домой. Как хорошо дышится, запах прошлогодней листвы, что тянет из леса, как острая приправа к свежему вечернему воздуху. Шагалось легко, он как будто парил над землей в невесомых полуботинках. Мама, сестренка... сейчас он увидит их — подумал, и грудь сдавила такая радость, что казалось, сердце вот-вот выпрыгнет, даже дышать стало трудно. Молодой боец свернул с тропинки в лес и присел на первый попавшийся пенек, закурил и запрокинул голову, разглядывая слабо-синее высокое небо. Звезды, как притушенные фронтовые огоньки, ровно горели в вышине; луна, огромная, с четкими темными пятнами, как подтеками от пролитых за годы войны слез, сияла, приветствуя новую мирную жизнь. Березы подсвечивали темноту. Почему-то совсем не было слышно птиц, хотя соловьям еще рано. Интересно, какой ему покажется дача: тесной, обветшалой? Мама писала, что дядя Пахом починил и покрасил дом, а ров, что они вырыли с ним в начале войны и где прятались от бомбежек, приспособил под хранилище для яблок.

Сергей решил идти прямо, лесом, так быстрее. Деревья проплывали мимо и, казалось, приветствовали его, легко покачивая ветвями, — он вернулся, несмотря ни на что: на