Читать книгу - "Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов"

право из гармонии и превратилось в полный абсурд: вкалывать на барина, который даже кровь не проливает за Отечество, это и есть школьный вариант проклятого крепостничества. Кстати, Сафари это тоже касается. Как только командорские дети начнут пахать меньше, чем мы, тогда вся наша дедовщина и местничество тут же рухнут и рассыпятся. Очень может быть, что придёт время, когда мы ещё сто раз проклянём тот день, когда стали командорами и поделили между собой всю сафарийскую собственность и всех крепостных.

— Это мы ещё не делили, — напомнил Вадим.

— Ещё поделим.

— А когда?

— Когда вы к этому будете готовы.

Мы молчали, ни минуты не сомневаясь, что именно так всё и будет, но испытывая не смущение, а лёгкое удивление: так вот что нас ещё ждёт! Ну и пускай ждёт.

Надо сказать, что Аполлоныч привёз с собой из Москвы немало кассет с редкими фильмами, придавшими новогодним праздникам особый киношный шарм. Такие фильмы, как «Виридиана», «Зелиг», «На крыльях славы», могли удовлетворить самый придирчивый вкус. Даже Воронец, недолюбливающий кино в целом, как что-то фальшивое и пустое, и тот одобрительно кивал головой. А один из последних просмотров вообще привёл его в сильнейшее волнение. Это был польский документальный фильм о потомках Радзивиллов, Потоцких, Вишневецких, живущих в социалистической Польше. Кто-то из потомков вскользь обронил фразу, что в его роду шестьсот лет не было предателей Родины.

— Похоже, в нашей стране нет ни одного человека, который мог бы сказать о себе то же самое! — с некоторой оторопью заключил главный командор.

— А среди эмигрантов? — напомнил Заремба.

— Это после-то Смутного времени, Петра, царского отречения? Тем более.

Словом, польская гордость надолго испортила настроение нашему лидеру.

Аполлоныч между тем, окрылённый и своей учёбой, и успехом своего ликбеза для Галеры, изумил нас всех идеей создания на Симеоне собственной киностудии. А что? Часть подсобных цехов уже и так в наличии. Любые костюмы, реквизит, автотранспорт, декорации — только закажи. Свой театр и видеоаппаратура тоже на месте. Нужны лишь съёмочный павильон, кинокамеры, машины для обработки плёнки, пара монтажных столов и павильон озвучки. Какие проблемы?

Особенно убеждал довод Чухнова, что киностудия, как полёты в космос для промышленности, должна вывести всю сафарийскую жизнь на более высокую ступень развития. Так и слышалось: ау, туристический аттракцион, мы идём превращать тебя в маленький Голливуд под названием Нью-Васюки. Возражать помогало лишь то, что наша касса после выдачи казиношникам их процентов была, как обычно, пуста, вернее, рачительный Севрюгин резервных полмиллиона где-то припрятал, но, разумеется, не на такую авантюру. Однако Аполлоныч на сафарийскую заначку и не претендовал: сам нашёл людей, готовых вложить в его прожект пару миллионов ещё тех, недевальвированных рублей. В стране как раз разворачивался бум чернушного перестроечного кино, когда находились дурные деньги, снимались сотни дилетантских фильмов и ничто не казалось слишком фантастическим.

— Смотрите не опоздайте, — предупреждал барчук.

— Не опоздаем, — брали под козырёк мы.

И вот уже в Галере собираются сведения о новой для нас деятельности, прикидываются ближайшие действия, перечисляются первые суммы на покупку аппаратуры и специального оборудования.

Но в самый разгар восторженных приготовлений по телевизору сообщили о сумгаитской резне и произошло то, чего мы всегда боялись больше всего — великий сафарийский дух разом покинул Пашку Воронцова. В каких-нибудь полчаса он из термоядерной личности превратился в человека-растение. Кажется, постоянно сам приучал нас меньше обращать внимания на все эти перестроечные игрища, а поди ж ты — исподволь чувствительней всех воспринимал то, что происходило на всей советской бескрайности и безмерности. И добродушное снисхождение к горбачёвщине в одно мгновение сменилось в нём самым брезгливым отвращением. Его мало трогали газетно-журнальные разоблачения «эпохи застоя», даже ещё контрабандный в тот момент «Архипелаг ГУЛАГ» он лишь принял к сведению — и всё. Но правитель, не способный реально справиться со своей страной, был для него ничтожеством из ничтожеств, худшим из всех зол.

Внешне, казалось, ничего особенного в Воронцове не изменилось. Ну, потухший усталый взгляд, вялые апатичные движения, угрюмая молчаливость. Нет, он ни от чего не отмахивался, не говорил гневных пафосных фраз, даже не просил оставить его в покое. Просто смотрел на окружающих из какой-то своей, внутренней, очень далёкой-далёкой точки, как бы спрашивая: а зачем всё это, если в конце всё равно придёт какой-нибудь комбайнёрский недоумок и в одночасье разрушит всё созданное тобой? Живо вспоминались его прежние разговоры на эту тему.

— Ну не могут кухаркины дети управлять государством, — частенько рассуждал он. — Хотя бы потому, что боятся быть людьми с предрассудками. Кто-то вбил им в голову, что наивысшее счастье — быть человеком прогрессивным, и они, не разжевывая, поверили в это. А ведь именно предрассудки — это наиболее важное, что создала человеческая цивилизация за всю свою историю. Как предохранительные клапаны, чтобы удерживать людей от безумных вспышек в их простодушных мозгах. Предрассудок говорит человеку: ты должен к сорока годам так устроить свою жизнь, чтобы в ней всё было гармонично и не было никаких проблем: хорошая работа, семья, дом, уважение соседей. А прогрессивный вирус нашёптывает: всё это скучно и неинтересно, тебе полезней постоянно устремляться к чему-то новому, искать высших мыслей и чувств и быть всегда недовольным своим сегодняшним состоянием. Самое же забавное, что нас так к этому приучили, что когда мы в кино видим какого-нибудь сорокалетнего подростка, то обязательно должны сочувствовать ему, вместо того чтобы презирать, как полный человеческий мусор.

Именно к такому сорокалетнему жизненному итогу он незаметно тянул и себя, и нас, своих сокамерников по Сафари, и получалось у него это достаточно логично и убедительно.

И вот от одного телевизионного сообщения вся его стройная мировоззренческая доктрина словно рассыпалась. Мы с Вадимом не знали, что делать, и совещались по три раза в день: как вывести его из этой душевной комы? Хуже всего, что не могли привлечь к этому делу ни жён, ни вице-командоров — этого главный командор совсем бы не потерпел. Позвонили в Москву Аполлонычу, и он тотчас прилетел, с полуслова поняв всю чрезвычайность нашего положения. Собственная Пашкина установка на пожизненность командорских функций обернулась против него же — сафарийский венценосец не мог уходить в отставку, как какой-нибудь банальный гендиректор или президент. И нагрянувший Чухнов не преминул тут же ухватиться за это:

— Во-первых, не имеешь права бросать свой архитектурный проект Галеры на полпути, поэтому будь добр — дорисуй, а мы без тебя, так и быть, достроим. Во-вторых, назначай себе преемника из собственных детей, не перекладывай на нас. Монархия так монархия.

Павел