Читать книгу - "Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов"

свои и без того кулибинские способности. Очередным его «шедевром» стал подземный метатенк, куда сбрасывались все продукты жизнедеятельности как галерников, так и всего сафарийского мясо-молочного стада, выдавая взамен десяток кубов первосортного метана для галерных кухонь.

С неменьшим трудовым энтузиазмом навёрстывал упущенные сафарийские возможности и Заремба, вкалывая по двенадцать часов, дабы заработать больший стаж. А обретя просторный цех во Втором галерном парусе, приступил к развитию сафарийской меховой промышленности, чего ему прежде не позволяли делать на госпредприятии.

Ивников убедил всех, что без уроков актёрского мастерства будущим сафарийским выпускникам ну совсем не обойтись, и эти уроки вошли в обязательную программу старших классов галерной школы.

Обсуждая как-то в узком кругу тему служивого дворянства, мы пришли к выводу, что больших зарплат и власти нам уже недостаточно. Так возникла мысль на более высокий уровень вывести все наши прежние аристократические закидоны.

— А ведь изначально мы планировали лишь идиллическую Аркадию, где бы интеллектуалы-фермеры после трудов праведных наслаждались философскими беседами и только, — резонно заметил Севрюгин.

— У нас и так на всё двойные ценники: по высшему и обычному разряду, — напомнил я. — Ещё и эти дублёры. Не будет ли перебора?

— Не станем ли мы всеобщим посмешищем? — продолжал сомневаться Вадим.

— Главное, чтобы вы сами не остановились на полпути, потому что назад дороги в демократизм тогда уже не будет, — определил Воронец. — Всё равно в нашей жизни обязательно должен присутствовать какой-то свой внутренний сюжет, иначе она рано или поздно развалится. Почему бы таким сюжетом не стать сафарийскому аристократизму. Семейственность, Образованность и Сословность — три наших кита.

Позвонили в Москву Аполлонычу, тот, естественно, за любую элитарность был двумя руками за. Решив основополагающий принцип, остальное было уже делом техники.

— Ну и с чего начнём? — спрашивал я, желая получить конкретные инструкции.

— Завтра с девяти утра всех окружающих старше десяти лет будем называть только на вы, — в тон мне отвечал главный командор.

— Это что, тоже аристократизм? — недоверчиво уточнял Севрюгин.

— Конечно. Когда-то в Англии тоже было обращение на ты, но лорды придумали ко всем крестьянам обращаться на вы — и пожалуйста, сословность там процветает до сегодняшних дней.

— А не будет ли это расценено как скрытая насмешка над сантехниками и дворниками? Ты же знаешь, наш народ всегда любит найти во всём фигу в кармане, — беспокоился Вадим.

— Ну хорошо, — уступил Павел. — Временно можешь при людях обращаться ко всем на вы, а наедине практиковать сердечное ты. Ещё душевней получится.

Вторым этапом был заказ Ирине парадных командорских и вице-командорских мундиров.

— А с какой это стати? — привычно возражал, не зная нашей генеральной цели, Заремба.

— Ну хочется нам на Новый год иметь особые маскарадные костюмы, — отвечали мы ему. — Если не хочешь, не шей.

Другим вице-командорам наша идея пришлась по душе.

— Теперь осталось только придумать свои ордена, усыпанные брильянтами, — ворчал наш зверовод.

До орденов дело не дошло, однако под занавес 1987 года на свет появился герб Сафари, а вместе с ним и четыре командорских герба — деревянные дощечки величиной с тарелку, изготовленные Вадимом и разрисованные Павлом, которые мы собственноручно прибили на двери своих квартир, а их дубликаты — на служебные командорские кабинеты.

Неожиданность возникновения персональных «лейблов» сыграла свою положительную роль; обговори мы это заранее, неприятия наверняка было бы гораздо больше. А так просто открытым текстом словно заявлялось: мы, может быть, и подставляемся под ваши насмешки, но всё равно хотим и будем носить свои личные гербы, а вы вольны реагировать на это, как вам заблагорассудится. Павел даже срок правильно рассчитал, и через полгода личные гербы захотело иметь абсолютное большинство галерников.

Геральдические правила, естественно, придумывали на свой лад. Косая линия делила рыцарские щиты на две половины. В левый верхний угол каждый командор получил свой знак зодиака, украшенный четырёхконечной короной, символом пожизненной командорской власти, в правом нижнем углу поместились символы нашего высшего образования как основы личностного становления. Таким образом, Пашке достались Овен и циркуль с треугольником, Вадиму — Телец и медицинская рюмка со змеей, мне, естественно, — Скорпион и пара боксёрских перчаток. Долго мудрили над инязом Аполлоныча, пока не остановились, к полному восторгу барчука, в дополнение к Стрельцу на симпатичном трёхглавом дракончике.

Вице-командорам гербов не досталось.

— Погодите пока, — сказал им Павел.

— А я, кстати, был с вами с первого лета, — обидчиво напомнил Адольф.

— Но ты не срывался с насиженного места, где у тебя была полная икебана, не ехал с семьёй за десять тысяч километров и не начинал на пустом месте всё с самого нуля, — резонно отвечал ему главный командор.

— Так поэтому мне и дальше ничего не светит?

— Или один большой подвиг, или за выслугу лет.

— А выслуга — это сколько?

— Ну меньше десяти лет как-то и неловко называть, — Воронцов говорил это, глядя ему глаза в глаза, без всякого смущения. Некоторую неловкость из «большой восьмёрки» мог ощущать разве что Ивников, даже Заремба лишь усмехался самым уголком губ, за три с половиной года хорошо усвоив, что чем сильнее на главного командора давишь, тем большее он оказывает сопротивление, не считаясь ни с какими этикетами и приятельскими отношениями.

Когда отмечали в зграе сие событие, ревнивый Севрюгин заметил:

— Ну вот, главный камень в твою любимую родовую клановую систему наконец заложен.

— Ничего подобного, — отмахнулся Павел. — Это так, косметическое обрамление, мелкая дразнилка.

— А будет ещё крупная? — навострил уши приехавший на Новый год барчук.

— Разумеется.

— Будем каждый год прибавлять себе по новому разряду, — ухмыльнулся барчук, за три месяца московской жизни набравшийся порядочной фанаберии, — чтобы разница в тугриках стала в сто раз.

— Может, и так, — пожал плечами Воронцов. — Просто надо добиться, чтобы слова «равенство» и «равные права» стали в Сафари самыми нетерпимыми.

— Чем же тебе они так не угодили? — полюбопытствовал наш казначей.

— Всегда являются прикрытием элементарной зависти.

— Ну и пусть себе завидуют, — великодушно разрешил Аполлоныч.

— Посторонние пусть, свои — нет.

— Как же свои «нет», когда уже и гербы, и батраки? — Чухнова было не остановить.

— А ты знаешь, что настоящее крепостное право до искажений Петра Первого и Екатерины Второй касалось в первую очередь закабалений дворян, а не крестьян, — ответствовал ему Павел, успевший начитаться ещё рукописных к этому моменту текстов Ивана Солоневича.

— Ну да? — недоверчиво удивился барчук.

— До Петра Первого крестьяне были государственными и давались дворянам как заработная плата за их пожизненную государственную службу, а наш великий Петр сделал их частной дворянской собственностью, — просвещал московского бурсака Воронцов. — А Екатерина ещё похлеще учудила: освободила дворян от этой пожизненной государственной службы. Вот тогда крепостное