Читать книгу - "Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов"

то их у вас и не будет, — объяснила она свою сверхзадачу шефу в первый же день.

— Если вы хотите видеть людей в пристойном виде, то вы их и увидите, — добавила она во второй день.

— Если вы хотите сами распоряжаться своим временем, а не быть в зависимости от других, то вы им и будете распоряжаться, — досказала она на третий день.

Крупная флегматичная женщина чинно восседала за высоким, специально сооружённым барьером, и не было посетителя, который посмел бы игнорировать выражение её лица. Даже прорвавшись в Пашкин кабинет, редко кто не чувствовал движения секундной стрелки на часах в приёмной Львовны и не спешил поскорее завершить свою аудиенцию.

— Это не женщина, а какой-то волкодав, — негодовал Аполлоныч.

— Тебя пора называть не главным командором Сафари, а генеральным директором какого-нибудь Уралмаша, — отмечал Заремба.

— Вот она, советская бюрократия во всей красе, — резюмировал Севрюгин.

— Я знал, что вы все в полном восторге от неё, — ухмылялся в ответ уже не Пашка, а Павел Петрович, потому что Львовна в упор не желала идентифицировать Павла Петровича Воронцова с каким-то там Пашкой или Воронцом и неизменно отвечала, что таковых в кабинете главного командора не имеется. И постепенно сумела отучить от подобного фамильярства не только галерников, но и зграю.

Когда же в Галере появился первый концертный рояль, то именно Львовна распорядилась выставить его на Променад, нашла двух пианистов и посадила их по очереди с 7 до 11 часов вечера наигрывать лёгкие мелодии. Сначала мы даже не поняли, что, собственно, произошло. Перед живым рояльным звуком померкли разом все прежние потуги Аполлоныча наполнить Променад отборными аудиозаписями, потому что радиоконцерт он и есть радиоконцерт, ты его всегда «слышишь» и как-то реагируешь, а тихие отдалённые переливы рояля — они словно и есть, а словно и нет, зато тебя наполняют каким-то непритязательным праздником. Даже колясочные малыши и те под рояль капризничали в два раза меньше.

Помимо рояля в нашей жизни к этому времени стали регулярно появляться и другие дорогие безделушки: фотомашина для фотопавильона, два первых самых примитивных компьютера, тайно добытый и надёжно спрятанный ксерокс (ещё действовал запрет на множительную технику), проекционные аппараты для кинопоказа в баскетбольном зале, аппаратура для собственной телестудии. Севрюгин рвал и метал, протестуя против этих покупок, опустошающих его денежный сейф, однако Воронцов был сама невозмутимость:

— Забудь ты про травоядную жизнь. От лишнего комфорта ещё никто не умирал. Будем выглядеть богато — будем богаты на самом деле. У нищих и мысли, и привычки всегда будут только нищими.

— Ах раз мы такие богатые, то давай и такие же налоги собирать с богатых, как в Швеции или Норвегии, — вопил доктор-казначей.

— Давай, — от души улыбался ему наш аятолла. — Но раз мы живём теперь не в Европе, а в Азии, то и налоги у нас должны быть азиатские: никаких презренных купюр, а старая добрая дань.

— И чем же?

— А тем, что не поддаётся порче и инфляции: золотом, драгоценностями и произведениями искусства.

— А на какую сумму?

— А на какую каждый будет считать для себя приличным.

Неделю командоры и бригадиры переваривали эту идею, а потом всё же сказали: «Да».

И началось! Тут к приятелю идёшь на день рождения и то голову свернёшь, выдумывая подарок, а то найди приличную вещь как бы для всех сразу. Не забывая при этом, что твой сосед, стоящий по разряду ниже тебя, может преподнести общине что-то более дорогое и эффектное.

Честно говоря, нам, шести- и пятиразрядникам, кого на первый раз коснулась эта дань в канун 1987 года, было не так проблематично. Несмотря на пустеющие полки и начинающуюся инфляцию, ещё можно было напрячься и купить какой-нибудь перстень с брильянтом или серебряный подсвечник и тем снять с себя заботу. Позже делать это было всё трудней. Но делали, вытягивали из себя и семьи все жилы, но делали, дабы не прослыть скупердяями и ловкачами, становясь попутно отменными знатоками живописи и прикладного искусства, чтобы уже за счёт собственного вкуса не только спасти семейный бюджет от непосильных трат, но даже заслужить славу тонкого ценителя прекрасного.

Однако Севрюгин продолжал оставаться в трансе: что со всем этим тщеславным барахлом делать?

— А мы их под стеклянную витрину — и на Променад, — отвечал ему Воронцов.

На фоне всего этого мажора тёмным пятнышком прошёл наш тихий расчёт с казиношниками. Негласно отстегнули им четыреста пятьдесят тысяч рублей в качестве процентов на их полтора лимона. Где, спрашивается, взяли? А просто Севрюгин с самого начала зубами и ногтями держался за них, не давая растратить.

— Вы такие богатенькие, что через год сможете нам и лимон по процентам заплатить, — пошутил по этому поводу посредник главного приморского авторитета по прозвищу Скипидар.

— Если через год вы сами этого захотите, то, может, и заплатим, — любезно ответил Павел Петрович.

У меня от его слов мороз по коже. Ну всё, думаю, долго ты, парень, уже на свете не поскипидаришь.

Потом это как-то улеглось, позабылось, и я даже нехорошо подумал о собственной мнительности. Как вдруг месяца через два Пашка без всякого видимого повода попросил показать ему досье на всех наших казиношников и найти ему пару крутых ребят-афганцев, сильно нуждающихся в деньгах.

Встречу с последними я ему организовал, а обо всём остальном мог только догадываться. Но о чём там, собственно, надо было догадываться? Что не сможет их на что-то нехорошее подбить? Что выберет самую безмятежную жертву? Что безукоризненно назначит день и час и способ сокрытия всяческих улик?

В общем, в один пасмурный день некая потрёпаная «мазда» с владивостокским номером съехала с парома на симеонский берег, там в неё подсел Воронцов, и с ним она без досмотра проследовала на сафарийскую территорию, промчавшись дальше в сторону заброшенного мраморного карьера. А ещё через неделю прошёл слух, что в краевом центре исчез один из «бригадиров», завсегдатаев галерного казино.

На этот раз самостийные следователи в Сафари не приезжали, хотя могли бы и приехать, как-никак второе исчезновение пришлось на те же примерно мартовские дни, что и исчезновение Муни.

— Твой абвер сработал? — усмехаясь, приватно спрашивал у меня Чухнов.

— А кто ж ещё? — в тон ему отвечал я.

— Ой, посадят!

— Ой, посижу и выйду.

И, довольные друг другом, мы расходились в разные стороны, и я знал, что если даже Аполлонычу не приходит в голову серьёзно подозревать, то не возникнет подозрений и ни у кого другого.

Новые проекты будоражили уже галерные умы, отодвигая в сторону уголовную бульварщину. Сначала долго все с