Читать книгу - "Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов"

во лбу и согласен на все наши условия — мне такой человек всё равно неприятен. Это же чистое хамство, вот так беспардонно навязываться нам. Ты приедь на Симеон инкогнито, прогуляйся по Сафари, посиди в галерной забегаловке, сделай так, чтобы кто-то из фермеров сам заговорил с тобой, намекни, что можешь быть чем-то нам полезен, и чтобы мы этот намёк как следует проглотили и распробовали — тогда ещё можно о чём-то говорить. Никому даже в голову почему-то не приходит, что ты не имеешь права вторгаться в чужую жизнь, когда тебя об этом не просят.

Столь же резко охлаждал он пыл наиболее ретивых энтузиастов при очной ставке:

— Вы мне посылали письмо? Понятия не имею. Видите ли, я от незнакомых людей писем не вскрываю. Посмотрите в том мешке. Наверно, оно там… Почему я так разговариваю? Потому что я не знаю, кто вы такой. И то, что вы рассказываете о себе и показываете какие-то дипломы, мне ни о чём не говорит. Вот к вам придёт незнакомая девушка и скажет, что хочет за вас замуж, вы что, сразу согласитесь?.. Вы не собираетесь за меня замуж? Ну слава богу!.. Какой может быть выход? Пускай за вас замолвит слово, кто-нибудь из моих друзей. Как, вы даже не знаете, кто мои друзья, тогда о чём мы вообще говорим тут с вами?!

— А что ты будешь делать, если какой-нибудь настырный заставит меня его тебе рекомендовать? — выпытывал у Пашки Аполлоныч. — И как это технически будет происходить?

— Что значит «заставит»? Ты, отец двоих детей и начальник двадцати подчинённых, не знаешь, как сказать «нет» незнакомому проходимцу…

— А если он не проходимец?

— Не путай, пожалуйста, комсомольские характеристики со своей рекомендацией. Это далеко не одно и то же.

— Ты же сам раньше говорил, что чужая личность для тебя священна и неприкосновенна, — пытался напомнить патрону задетый за живое барчук.

— Да, священна, но только до тех пор, пока не посягает на мои жизненно важные интересы, — с металлом в голосе отвечал главный командор.

— Ты все гипертрофируешь.

— Неужели тебе твоя собственная жизнь представляется такой ничтожной, что ты готов так пренебрежительно относиться к ней? Пойми, сейчас мы закладываем лишь фундамент всего здания, поэтому в нём не должно быть ни малейшего перекоса.

— Ну да, неграмотный Гуськов у нас не перекос, а кандидат наук — перекос, — из последних сил старался сохранить лицо Чухнов.

— Хорошо, ты победил, давай рекомендацию на своего кандидата наук, но только в письменном виде, — устало уступал Воронец.

Разумеется, ни Аполлоныч, ни мы с Севрюгиным после такой отповеди ни о каких устных и письменных рекомендациях даже не помышляли, копируя потом перед другими новичками ту же твёрдость и неприступность.

Два с половиной симеонских года дали вполне отчётливый ответ на вопрос, что же такое есть сафариец на самом простом бытовом уровне и как можно с первого взгляда определить, наш это человек или случайный бегун, заскочивший в Галеру на какое-то время, чтобы потом бежать по жизни дальше. Причём определяли, как правило, не командоры (мы как раз были с оценками очень осторожны), а сторожилы-галерники, почувствовавшие уже настоящий вкус к самодостаточному сбалансированному житью. Чужаки различались ими всего по двум признакам: те, кто возмущался разной оплатой за один и тот же труд, и те, кто огрызался на замечания старожилов хрестоматийной фразой:

— Тебе чё, больше других надо?

Такие вольнодумцы после одного-двух предупреждений неизменно отправлялись с вещами на выход, мол, погуляйте пока, ребята, рано вам ещё в сафарийцы.

Иногда, впрочем, бывало и без предупреждения. Это когда речь заходила о наших женщинах. Служение Сафари подразумевало отсутствие таких глупостей, как супружеская ревность к другим сафарийцам. Когда галерников было мало, необходимости объяснять это не было даже качкам. Но вот счёт ночующим в гостевых каютах пришлым мужикам пошёл на десятки, и сразу возник этакий непринуждённый командировочный амурный флёр.

Но одно дело спринтерский роман с холостячкой, и совсем другое — с замужней сафарийской матроной. Едва некий заезжий музыкант вздумал в отсутствие Севрюгина приударить за его Ириной и публично несколько раз взял её шутливо под локоток, как не только вылетел из Галеры вместе со своими чемоданами, но на прощание был подвергнут приличной порке. Потом то же самое повторилось в отношении флирта за фермерской женой другого кавалера. Пошла, что называется, коллективная защита чести замужних сафарийских дам, и все симеонские донжуаны очень быстро выучились смотреть на галерных женщин с кольцом на руке как на существа совершенно бесполые, по крайней мере на всей островной территории.

Косвенным подтверждением правильности и привлекательности нашего образа действий стало заселение во второй очереди Галеры дополнительных гостиничных кают совершенно новой для нас публикой. Из двадцати пяти выпускников симеонской школы в институты и мореходки поступило лишь пять человек, а из оставшихся двадцати пятнадцать попросились на работу и житьё в Галеру. Вместе с моими легионерами они составили четыре наши первые молодёжные бригады, второе сафарийское поколение, как мы их называли. Как ни странно, с ними нам было гораздо проще, чем с более возрастными стажёрами, ибо все галерные порядки они принимали как нечто непреложное. Скажешь в ночное дежурство — идут на дежурство, скажешь в командировку — отправляются за билетами, скажешь на выходные подселить к себе в каюту бесквартирного дачника — тоже без возражений.

В свою очередь и среди «стажёров по переписке» попадались иной раз совершенно выдающиеся экземпляры. Зою Львовну Синичкину ничуть не смутило отсутствие ответа из Сафари на свой запрос. В полном соответствии с Пашкиной доктриной ненавязчивого поэтапного проникновения, она в начале зимы прибыла на Симеон и попросилась на пару дней на постой в обычный поселковый дом. Без всяких рекомендаций проработала полмесяца в швейной мастерской Галеры, потом привезла из Хабаровска двух своих малолетних детей и приступила к заведованию сафарийской канцелярией. Выпускница Московского архивного института, она лихо расправилась с авгиевыми залежами наших бумаг и установила столь образцовое делопроизводство, что стала грозой не только для командоров, но и для крайкомовских чиновников, терзая их своим дотошным буквоедством.

Наслушавшись Пашкиных витийств, Зоя Львовна, к тому времени уже просто Львовна, энергично перевела их в прямые действия. Для начала самого Воронца, взяв под руки, перевела в два заново отделанных смежных кабинета, один из которых заняла сама. В Пашкином кабинете имелась, правда, и вторая дверь, но очень быстро он разучился ею пользоваться, пропуская всех посетителей лишь через чистилище владений Львовны.

— Если вы не любите панибратских отношений с кем бы то ни было,