Читать книгу - "Кровный омут - Наталия Лирон"

чирикает карандашом на квадратной бумажке, – вот, храм Трех Святителей вселенских, отец Александр. На Васильевском, – он протягивает мне листок, – может, вы захотите отпевание или просто поговорить…

– Спасибо, – автоматически кладу бумажку в карман.

– Возвращайтесь в Петербург, Софья Максимовна. – Его голос звучит теплее, человечнее. – Я обещаю, что позвоню вам лично, если появятся хоть какие-то сведения. Мы не прекращаем поиски, просто переходим в другой режим.

– Я поняла, – встаю. – Спасибо. До свидания.

Мелкий дождик колко бьет за шиворот. Почему мы не можем отменить время? Или ускорить его?

– В какой режим, – кричит Тоня, – что значит «переходят в другой режим»? В какой? Что? Что ты молчишь? Я им перейду! Сто шкур с них спущу! Я все-таки юрист, мать твою, не абы кто! В режим они переходят!

– Прекрати! – спокойно говорит тетка изнутри.

– Они должны искать! Искать! А не сопли по тарелке размазывать. И ты тоже! – Она глянула косо.

– Хватит! – рыкнула я. – Надо… вот… – показываю ей бумажки, – надо Федю хоронить.

Она сразу замолчала, и все звуки, будто в замедленной съемке, стали глухими и ватными.

Тоня садится рядом на кровати:

– Господи… уже?

Тетка внутри отходит в сторону, оставляя меня одну. Кажется, я такая хрупкая, что сейчас рассыплюсь в пыль. Обхватываю себя руками, прижимаю голову к плечу:

– Я н-не знаю как, н-е-е зн-наю. Не могу…

– Ладно, ладно, – сестра приобняла меня, – мы справимся, слышишь, справимся. Уже официальное заключение есть?

– Он умер от сердечного приступа, а уже потом утонул. Бред какой-то. Хотя следователь сказал, что так часто бывает. – Тетка возвращается, устало ссутулив спину, и я чувствую, как выпрямляется моя. – Следователь сказал, что, вероятнее всего, что-то случилось и Федя пытался спасти Кирилла.

– Поверить не могу, что все это по-настоящему. – Она смотрит на меня, держась за горло. – Ты его родителям дозвонилась?

– Угу. Разговаривала с отцом. С мамой не могу.

– Ну и ладно, – Тоня махнула рукой, – не бери в голову.

– Они хотят похоронить его в Москве, там, где их бабушка с дедушкой.

– В Москве? – Сестра растерянно глядит на меня, словно не понимая, что я говорю. – Хрень какая-то. А ты что?

– Ничего. – Тетка пожимает плечами вместо меня.

А я силюсь крикнуть, что вообще не хочу хоронить, никого не хочу хоронить… но не могу – тетка держит меня за руки и за ноги. Крепко.

– И ты согласилась? – Тоня качает головой.

– Да.

– Вот дура! – Ее голос отражается от обшарпанных стен и отдается у меня в ушах – «дура… дура… дура».

– Иди ты на хрен! – я поворачиваюсь и ору: – И-ди-ты-на-хрен! Иди-те вы на хрен все!

Гнев огненной волной поднимается изнутри. Такой, какого я еще никогда не чувствовала. Мне хочется ломать мебель и крушить стены.

«Тиш-ш-ш-ш… тишшш-е-тише», – гладит тетка меня по голове.

– Прости, – шепчет Тоня, – прости… Просто как же… Кира?

– На хрен! – Я разворачиваюсь и выхожу из номера.

Иди! Куда-нибудь просто иди! Неважно куда, топчи асфальт, и-ди!

Я вернулась к ночи, уходившись до негнущихся коленей и темных звездочек в глазах. Рухнула на кровать и впервые за последнее время уснула без сновидений.

С Тоней мы не разговаривали.

Хоронили Федю и в Петербурге, и в Москве. Тело кремировали, а прах разделили по двум урнам. Его мама, серая и постаревшая вдвое, дала согласие, зная, что Кирилла еще не нашли. Отец поддерживал ее под руки, когда в прощальном зале крематория она стояла возле гроба сына. Меня под руки не поддерживал никто. Мы с Тоней просто шли рядом, а наш пьяный папаша плелся где-то в конце.

Не могу быть дома, просто не могу. Хожу из угла в угол, думая только об одном: я хочу умереть или проснуться. Но ни то, ни другое не получается.

Сажусь на кровать и не верю тому, что это та же самая кровать, на которой мы меньше двух недель назад занимались сексом с мужем, и мне было так хорошо и сладко в его объятиях.

Меня часто тошнит. Кажется, все время. Тоня отвела меня в местный психоневрологический диспансер – там молодая очкастая психиатриня сказала, что это реакция на сильный стресс, и выписала мне каких-то таблеток. Сильный стресс? Иногда мне хочется отрубить себе руки, потому что порой они бестолково и бессмысленно шарят рядом в поисках Кирюхиных рыжих кудрей. Сильный стресс?!

Время бессмысленно и нелепо. Оно течет для кого-то другого, для живых. Иногда, глядя в окно, я с удивлением обнаруживаю, что день сменяется вечером, а вечер – ночью. Как так? Я закрываю глаза, ложусь на кровать в черной водолазке и брюках – я не снимала одежду с позавчерашнего дня. Дня похорон. Пустоты столько, что мне ее не вместить и не осилить. Она огромной гранитной глыбой ворочается внутри, и ее острые каменные края стесывают все живое до холодного остова.

Где-то на изнанке век кляксами мельтешит позавчерашний день: запах свежей могилы, который оказался совсем не страшным, запах цветов и соленых слез чужих людей, мутные глаза отца, Тонины рыжие пряди, такие же, как у Киры, металлический отлив урны, в которую ссыпали теплый прах моего мужа. Глаза других людей, глядящие на меня исподтишка, и их резиновые губы, произносящие соболезнования.

Мама не пришла. С новым приступом ее увезли в психушку. Может, и я туда скоро попаду?

Время сжимается и разжимается. Я пью таблетки, прописанные очкастой, и падаю в глухой ватный сон, будто в пропасть, а потом выныриваю из него. Теперь мне почему-то постоянно хочется есть, и я пихаю в себя все подряд – зеленый горошек ложкой прямо из банки, следом шпроты, шоколадные конфеты с кока-колой, булки, чипсы с сосисками, пока снова не начинает тошнить. Иногда меня выворачивает наизнанку, иногда нет, потом выпиваю таблетки и снова засыпаю.

– Ну что? – спрашивает сестра.

– Что? – сонно моргаю я, не понимая, день сейчас или утро. Или вечер? Смотрю в окно – светло.

– Звонил следователь?

– Звонил, – вспоминаю я, – ничего нового. Сказал, что надежды на то, что Кира жив, практически нет. И что я могу через полгода подать заявление в суд для оформления свидетельства о смерти без тела. Но они мониторят береговую линию, да.

– Боже…

Я не захожу в Кирину комнату, эта дверь будто просто перестала для меня существовать. Кажется, если я в нее зайду, то мое сердце разорвется в клочья.

Я хочу умереть или проснуться. Иногда я думаю о том, что если у меня никак не получается проснуться, то остается только одно.

«Потерпи еще чуть-чуть, Сонечка, – уговаривает меня внутренняя тетка, – еще немножко, моя милая,