Читать книгу - "Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов"

Никитин смотрел на нее, и его сердце сжималось от смеси нежности и острой, почти физической боли отчуждения. Он любил ее. Любил эту ее серьезность, эту строгую складку у губ, когда она была занята делом. Никитин вдруг с ужасающей ясностью понял, что видит перед собой не просто свою жену, а целую вселенную, которая еще вчера принадлежала ему, а сегодня отдалилась на огромное расстояние. Он стал здесь чужим. Случайным посетителем.

Она подняла глаза и наконец увидела его. Ни удивления, ни радости, ни гнева не отразилось на ее лице. Лишь тень усталости. Она кивнула, давая понять, что он может подойти.

Он пересек зал. Их разговор был таким же тихим и отстраненным, как и все вокруг.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально, — ответила она, не отрываясь от карточек. — Работаю. А ты как?

— Тоже.

Пауза.

— Я убралась там, — сказала она, словно отчитываясь. — Цветы полила. Машенька в яслях. После работы заберу.

Они говорили о быте, о самых простых вещах, но за этими словами стояла бездна.

— Пригласишь на ужин? — спросил Никитин почти без всякой надежды.

Варя подняла на него глаза. Прямой, ясный, но очень далекий взгляд.

— Не надо, Аркадий. — В ее голосе не было злости. Только мягкая просьба. — Мне нужно побыть одной. Подумать. Пожалуйста…

Она снова опустила взгляд на формуляры.

— Извини. Сейчас очень много работы. Детям нужно подобрать книги на осенние каникулы.

Это был вежливый, но решительный отказ. Он понял, что больше ему здесь делать нечего. Не сказав ни слова, развернулся и пошел к выходу, чувствуя на спине ее спокойный, равнодушный взгляд. Скрипнула тяжелая дверь, и он снова оказался на холодной, неуютной улице, один.

Глава 32

День, когда клава умерла

Комната Клавдии была похожа на музей несостоявшейся счастливой жизни. Все в ней было правильным, чистым, почти стерильным. Накрахмаленные кружевные салфетки на полированной поверхности комода, пирамидка взбитых подушек на кровати, стопка белья, перевязанная ленточкой, на полке, тикающие на стене ходики. За стеклянной дверцей посудного шкафа, среди граненых рюмок, которыми, казалось, никогда не пользовались, одиноко стояла маленькая фигурка матрешки из темного дерева, отполированная до блеска.

Клава сидела на стуле, сцепив на коленях узловатые пальцы. Она ждала. Она знала, что рано или поздно он придет.

Никитин вошел тихо, прикрыв за собой дверь. Он не сел сразу. Постоял посреди комнаты, оглядываясь. Его взгляд задержался на матрешке. Наконец он пододвинул к себе табурет и сел напротив Клавы, так близко, что мог видеть каждую морщинку на ее иссушенном лице.

— Клавдия… — начал он, и голос его был непривычно тихим, почти неуверенным. — Можно, я… просто Клава?

Она не ответила, только чуть заметно кивнула.

— Я не про убийство пришел говорить, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Я почти уверен, это не вы.

Ее сцепленные пальцы дрогнули. Это было совсем не то, чего она ожидала. Она готовилась к обвинениям, к давлению, к допросу. А он говорил с ней так, словно пришел не от власти, а от себя.

— Я пришел к Клаве, — повторил он ее мысли. — К женщине. Которая знала Матвея Родионовича лучше всех в этом доме. Наверное, лучше, чем он сам себя знал. Верно?

Молчание. Ходики на стене отсчитывали секунды, тяжелые, как капли свинца.

— Та бумага… донос… это все потом, — Никитин чуть подался вперед. — Я не об этом хочу поговорить. Я о другом. Его смерть… она ведь для вас не сейчас случилась. А тогда, в тридцать седьмом. Правильно? Это была долгая история. Болезненная. Я хочу ее понять. Не осудить, а понять.

Он сделал паузу, давая Клаве время собраться с мыслями.

— Кем она была, эта женщина, Роза Пельц? Что она сделала с ним? Что… она сделала с вами?

Клава подняла на Никитина выцветшие, пустые глаза.

— Зачем вам это? — прошептала она.

— Чтобы увидеть Зубкова вашими глазами, — ответил Никитин. — Вы были уверены, что она шпионка? Или… или дело было в другом? Расскажите мне откровенно. Про любовь.

Последнее слово он произнес почти шепотом. И оно, как ключ, отперло заржавевший замок, за которым тринадцать лет билась в агонии ее душа. Плотина прорвалась.

— Любовь… — отрешенно повторила она. — Какое слово… Он у меня один был. Первый и последний. Я ведь некрасивая, я знаю. Всегда знала. А он… он во мне что-то увидел. Мы с ним… хорошо нам было. Он сильный, работящий. А я… я ему уют создавала. Он придет с завода уставший, а у меня все готово. И суп горячий, и рубаха чистая.

Она говорила тихо, отрывисто, глядя не на Никитина, а куда-то в прошлое.

— Мы с ним в деревню к моим ездили, под Калугу. Он матери моей понравился. Отцу руку пожал, крепко, по-мужицки. Говорил, вот, мол, женюсь на вашей Клавдии, получим отдельную квартиру от завода, будете в гости к нам приезжать. Я летала… Думала, вот оно, счастье мое. На всю жизнь. Будет у нас семья, дети…

Она замолчала, судорожно сглотнула.

— А потом вдруг появилась она. Эта немка. Черненькая, вертлявая, глаза блестят. И все. Будто подменили моего Матвея. Он ее сюда приводить стал. На кухне с ней сидит, смеется, по-немецки что-то ей шпрехает. А на меня не смотрит, будто я пустое место. Будто и не было ничего — ни ночей наших, ни поцелуев, ни обещаний. Предательство. Вот как это называется.

Никитин молчал, не перебивал.

— Я с ума начала сходить, товарищ следователь. Ночами не спала, слушала, как он с ней хихикает в своей комнате напротив. Думала, как же так? Как сделать, чтобы он снова моим стал? И придумала… дура. Пошла и написала заявление. Я даже не предполагала, что так обернется! Была уверена, что эту фрау проверят и вышлют в Германию. А Зубков ко мне вернется. И мы снова заживем, как прежде. Понимаете? Я его вернуть хотела! А не ломать ему жизнь!

Ее шепот перешел в сдавленный, сухой плач без слез.

— А его забрали. Ночью. Я слышала, как сапоги по коридору грохотали. И тогда я поняла, что натворила. Побежала туда, на Лубянку. Ломилась во все двери, кричала, что я все придумала, что оговорила человека. А мне сказали: поздно, гражданка. Роза Пельц уже выехала на родину. И теперь опровергнуть ее причастность к германской разведке невозможно. А значит, гражданин Зубков будет отвечать за тайную связь с иностранкой. И все. Его судили. А я… я в тот день умерла. Посмотрите на меня. Мне сорок два года.