Читать книгу - "Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов"

треть кружки. Машинально сыпанул туда же сахара, немного соли. Залил кипятком и поставил на огонь вариться…

И только в тот момент он все понял. Понял, чего добивался следователь, понял, что это ловушка, капкан, из которого ему не выбраться. Маска добродушного ветерана слетела с него, обнажив испуганное, потное лицо лагерного охранника.

— Дядя Боря, — с добрым укором произнес Никитин. — Я ж не тюремный чифирь просил тебя заварить. А простой чай, какой фронтовики на привалах пили. Щепоть заварки на кружку кипятка.

— Гражданин начальник… — прохрипел Коркин, и в этом обращении, в этой воровской интонации было все: и прошлое, и настоящее, и страх перед будущим. — Я не был тут. Меня не было на кухне накануне. Я… я не делал этого…

Никитин не шелохнулся.

— А где же ты был, Борис Ефимович?

Коркин лихорадочно искал выход. Он должен был найти алиби. Железное, безупречное. И такое алиби у него было. Но пришлось выдать тайну еще одного человека.

— Я… я всю ночь, с самого вечера и до утра… я был у Зины. В ее комнате. Да! Она подтвердит! Спросите ее! Я не выходил оттуда ни на минуту!

Никитин молча смотрел на испуганного вертухая несколько секунд.

— Хорошо. Зови Зину.

Через минуту в дверях появилась Зина. Бледная, испуганная, с красными от слез глазами. Она куталась в старый халат.

— Зина, скажи! — взмолился Коркин. — Скажи товарищу следователю правду! Где я был в ту ночь, когда Зубков умер?

Зина стояла, опустив голову, и молчала. Ее плечи мелко дрожали.

— Зинаида, — в голосе Никитина не было угрозы, только констатация. — Хочу вас предупредить об уголовной ответственности за дачу ложных показаний.

— Знаю, — наконец прошептала она, не поднимая глаз. Голос ее был едва слышен. — Борис Ефимович был у меня. Всю ночь. Он принес… колбасы и банку сгущенки… для сына.

Она произнесла это и зарыдала, умирая от стыда, от этого публичного, страшного унижения. Коркин с надеждой, словно выпрашивая помилование, посмотрел на Никитина.

И в этот самый момент за их спинами, в дверном проеме, раздался спокойный, чуть насмешливый голос:

— Ничего нового в этом мире. У всех мужиков одно на уме — как бы забраться в постель к чужой бабе.

На кухню вошла Варя. Она только что вернулась с улицы и была насквозь мокрой. Волосы прилипли ко лбу, с подола старенького пальто на пол падали капли. Но она, казалось, не чувствовала холода. Ее глаза горели лихорадочным, сухим огнем. И смотрела она не на Зину и не на Коркина. Она смотрела на мужа.

Никитин попытался улыбнуться, но вышло так себе. Он понял, что эти слова, сказанные якобы в адрес Коркина, были предназначены ему.

Варя медленно приблизилась к мужу. Ее лицо было отчужденным и равнодушным. Она молча подняла руку и провела пальцем по его щеке. Потом посмотрела на свой палец. На нем остался розовый, чуть жирный след.

— Хороший цвет, — сказала она все тем же саркастическим тоном. — Наверняка французская. Самой Симе такая роскошь не по карману. Значит, подарок Валика.

Растерянный дядя Боря, Зина с мокрыми от слез и унижения глазами, и Варя, которая холодно, почти с любопытством смотрела на мужа, растирая между пальцами след чужой губной помады. И только сейчас, глядя в пустые, выжженные придуманным несчастьем глаза жены, Никитин начал понимать. Понимать, что поиск убийцы будет стоить ему чего-то гораздо большего. Его семья, его тихий, уютный мир, только что дал глубокую, возможно, неисправимую трещину.

Глава 28

Любовь и ненависть

Они чувствовали себя в собственной комнате, как на необитаемом острове после кораблекрушения. В ушах еще звенели отголоски унизительной перепалки на кухне. Варя молча, резкими движениями сняла с себя мокрое пальто, кинула его на спинку стула. С подола все еще капала вода, и на полу расползалось темное пятно, похожее на кровь. Она не смотрела на Никитина, двигалась так, словно его не было в комнате.

Никитин стоял у двери, не решаясь подойти к жене. Он чувствовал себя чужим, без вины виноватым, но не знал, какие слова смогут сейчас пробиться сквозь стену холода, которую она мгновенно возвела между ними. Он начал тихо, издалека, используя привычную следовательскую логику, которая всегда помогала ему распутывать самые сложные узлы.

— Варя. Послушай меня. Когда от меня пахнет спиртным, это ведь не всегда значит, что я пропил всю получку. Верно?

Она стояла спиной к нему, расстегивая пуговицы на мокром платье.

— Если у меня на щеке капелька крови, — продолжал он, старательно подбирая слова, — это не обязательно означает, что в меня стреляли и я мертв.

Он сделал паузу, надеясь, что жена обернется, откликнется. Но Варя по-прежнему молчала.

— И след от губной помады, Варенька… не всегда означает супружескую измену.

Вот тут она не выдержала и резко обернулась.

— Ты прав, — сказала она, и в ее голосе уже можно было различить слезы. — Ты всегда прав. У тебя убойная логика следователя. Причина — следствие. Факт — улика. Все так просто и понятно в твоем мире. Вот только мое сердце, Аркадий, не проведешь твоей логикой. Оно не папка с делом, его не подошьешь.

Она подошла к нему вплотную, глядя снизу вверх, и в ее взгляде была такая смесь боли, любви и ненависти, что у Никитина перехватило дыхание.

— Оно чувствует, понимаешь? Просто чувствует. Когда у меня уводят любимого человека. Когда тебе приятно общаться с другой женщиной. Когда тебя к ней тянет, даже если ты сам себе в этом не признаешься. Логикой этого не объяснишь. А я — чувствую.

Никитин смотрел в такие милые, родные, но ставшие вдруг чужими глаза и понимал, что все его доводы рассыпаются в пыль перед этой бронебойной женской интуицией, раненной и оскорбленной. Он почувствовал, как в нем закипает раздражение — от бессилия, от несправедливости обвинений.

— Я давно предупреждал тебя, Варя, — жестко сказал он. — Я никогда не буду ни в чем перед тобой оправдываться. Ни-ко-гда. Это главное правило моей жизни.

Он видел, как дрогнули ее губы, как в глазах блеснули слезы, но отступать было поздно. Он чувствовал себя загнанным в угол и, как всякий загнанный зверь, вынужден был атаковать. И выдал свой единственный, как ему казалось, козырь.

— Скажи мне лучше, — он понизил голос, почти перешел на шепот, — ты целовалась с Осокиным в коридоре? После концерта Утесова?

Варя едва заметно качнула головой, нахмурилась. И сразу же на ее лице отразилось такое искреннее, такое детское изумление, что Аркадий на секунду сам усомнился в своих словах.