Читать книгу - "Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов"

Она замолчала, обессиленная этой исповедью. В комнате снова стало тихо, только ходики отсчитывали время, которое для нее остановилось много лет назад. Никитин долго сидел неподвижно. Потом его взгляд снова упал на маленькую фигурку за стеклом. Клава проследила за его взглядом. Ее лицо вдруг смягчилось, на нем появилось выражение бесконечной, мучительной нежности.

— Это все, что у меня от него осталось, — прошептала она. Она встала, подошла к шкафу, дрожащими руками открыла дверцу и достала матрешку. Протянула ее Никитину.

Фигурка была удивительно гладкой и теплой.

— Он прислал мне ее в сорок первом. С одним из зэков, кто освободился и ехал на фронт. Письма нельзя было передавать. А кусочек дерева — можно. Это он там… на зоне… ногтями выточил. Чтобы я помнила.

Она приняла фигурку от Никитина и бережно поставила ее в шкаф.

— Когда Матвея освободили, я вернула ему матрешку… как знак… как мольбу о прощении… Он не мог со мной разговаривать. А я не могла смотреть ему в глаза. Так он ничего мне и не ответил. Не успел…

Глава 33

Черти в глазах

Московское почтовое отделение № 18 гудело, как потревоженный улей. Это был женский мир, мир быстрых, привычных движений, синих халатов и негромких разговоров. В большом, залитом тусклым светом помещении стояли длинные деревянные столы, за которыми работницы сортировали бесконечный поток писем и газет. Их почерневшие от типографской краски пальцы мелькали с невероятной скоростью, подхватывая со стола конверт, одним взглядом считывая адрес и отправляя его в нужную ячейку высокого стеллажа. Стук резиновых штемпелей сливался в монотонный, убаюкивающий ритм, и по залу разносился крепкий запах расплавленного сургуча.

Никитин предъявил удостоверение начальнице отделения, полной женщине с усталыми глазами, и некоторое время ждал, пока позовут почтальона, обслуживающего их участок. Он стоял в стороне, наблюдая за отлаженным механизмом, и думал о том, сколько зафиксированных на бумаге человеческих судеб, радостей и горестей проходит через эти огрубевшие от работы руки. Вот письмо-треугольник, весточка из армии. Вот открытка с видами Сочи. А вот казенный конверт с гербовой печатью, похожий на тот, что сломал столько жизней в их квартире.

К нему подвели немолодую, худенькую женщину по имени Антонина. Ее пальцы, как и у других работниц, были в чернилах и черной краске, а взгляд был настороженным.

— Антонина Петровна, — сказала начальница властным голосом, от которого даже у Никитина побежали по спине мурашки, — товарищ следователь хочет задать вам несколько вопросов. Отвечайте прямо, как все было.

Никитин ободряюще улыбнулся, взял почтальоншу под локоть и отвел в сторону, подальше от начальницы.

— Вы не волнуйтесь, пожалуйста, — сказал он. — У меня всего один вопрос. Хорошо ли вы помните тот день, когда доставили письмо из коллегии Верховного суда на имя Зубкова Матвея?

Никитин предполагал, что задача будет непростой — выудить из памяти один-единственный конверт из тысяч, прошедших через руки этой женщины. Но он ошибся.

— Конечно помню, — сразу же и без колебаний ответила почтальонша. — Казенное, с сургучной печатью. Зубкову Матвею Родионовичу. Тяжелое такое, в плотном конверте. Я его в ящик опустила. У них там ящики старые, фанерные, замки на честном слове держатся.

— В тот момент, когда вы раскладывали почту, ничего необычного не заметили? Ну, может быть, кто-то входил или выходил из квартиры? — спросил Никитин.

— Людей там полно проживает, — пожала плечами Антонина. — Коммуналки как муравейник.

— Меня интересует не «вообще», а конкретно в тот момент. Может, кто-то курил рядом, ждал кого-то или мусор выносил?

Женщина задумалась, на ее лбу собрались морщинки.

— Погодите-ка… — медленно произнесла она. — Вроде было что-то. Да. Было. Я когда к ящикам подошла, на площадке, пролетом выше, женщина стояла.

— Вы можете ее описать?

— А чего там описывать… — Антонина махнула рукой. — Ничего приметного. Сколько ей лет, не скажу. И не молодая, и не старая. Никакая. Словно часть стены. Одета была во что-то серое, неприметное, кофту какую-то. Там у них на той площадке лампочка перегорела, темно. Вот она и стояла в этой темени и не шевелилась. Как сова в дупле. Только смотрела.

— Смотрела на вас?

— Ну да, на меня. Как я почту раскладываю. Я еще тогда подумала, мало ли чудных в этих коммуналках. Может, свою пенсию ждет, боится, что украдут. Я почту разложила и пошла по другим адресам. А она так и осталась стоять.

Никитин поблагодарил Антонину и вышел наружу. Холодный воздух ударил в лицо. Сомнений не было никаких. Женщина, сливающаяся со стенами, тихая, незаметная, наблюдающая из тени, — это могла быть только Сима. Только она обладала удивительной способностью становиться невидимкой, превращаться в незаметный предмет, когда ей это было нужно.

Никитин шел не разбирая дороги, и в его голове складывалась четкая картина. Сима увидела, как почтальон кладет в ящик Зубкова казенное письмо с сургучной печатью. Она дождалась, когда та уйдет. Выудить письмо из фанерного ящика для нее не составило труда. Дома вскрыла конверт, прочитала. Узнала о реабилитации, о восстановлении конфискованных материальных ценностей, включая квадратные метры, которые заняла Капитолина. И поняла, что эта новость просто взорвет их привычный коммунальный уклад. И что она сделала дальше? Она не уничтожила письмо. Она не отдала его Зубкову. Она подкинула его Капитолине.

Зачем?

Никитин остановился посреди тротуара, оглушенный этим простым вопросом. Зачем?

Первая мысль была очевидной. Сима — умный и расчетливый игрок. Она понимала, что новость о реабилитации Зубкова ударит прежде всего по Капитолине. Зубков с матерью до ареста занимал две комнаты. Когда Матвея арестовали, его комнату отдали Капитолине, а за счет ее освободившейся шестиметровой каморки расширили кухню. Получается, что у нее, а не у кого-то другого, должны были отнять комнату и вернуть ее Зубкову. Сима знала характер бывшей дворянки, ее панический страх потерять последнее. И она подсунула ей эту бомбу, как бы говоря: «Вот твоя проблема. Решай ее». Она сделала Капитолину самой заинтересованной в том, чтобы Зубков не потребовал свои метры назад и вообще замолчал навсегда. У Капитолины просто не было выбора. Ее прежняя коморка давно стала частью кухни. Не жить же теперь дворянке у плиты? Сима буквально толкнула соседку на преступление, а сама осталась в тени. Она надеялась, что Капитолина своими руками уберет старика, обеспечив тем самым спокойную жизнь для всех остальных соседей, в том числе и для нее, Симы.

Но была и вторая версия, куда более страшная.

А что, если Сима сама убила Зубкова? По какой-то своей, пока неведомой