Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер"

Не хочу видеть перед глазами лицо Наоми, смотрящей на ножницы. И не хочу представлять себе то облегчение, которое она испытала, когда ей отрезали только прядку волос.

Я заворачиваю прядь в бумагу, кладу ее в новый конверт и с помощью губки заклеиваю его. Я не снимаю с рук перчаток до того момента, как письмо оказывается в почтовом ящике. Едва бросив в него письмо, я ощущаю резкий прилив адреналина.

* * *

Работа должна была бы меня отвлечь, но этого не происходит. Все говорят об Оуэне, о Наоми, о том, где он может ее прятать и найдут ли ее когда-нибудь вообще. Кекона не вылезает из клубного дома; у нее не запланирован урок со мной, но она все равно торчит там, болтая с женщинами, по возрасту годящимися Наоми в матери. Сидящие в баре мужчины пялятся в телевизионный экран — на очаровательную исчезнувшую женщину, с которой они бы не отказались встречаться. И никто из них не говорит о «делишках» Наоми в «Ланкастере». Она стала для всех дочерью, сестрой, миловидной и доброй соседкой.

Просто жуть, как все быстро случилось.

С другими было иначе — особенно с Холли. Ее никто не искал. Ведь никто не заявлял в полицию об ее исчезновении.

Мы с Миллисент приняли решение вместе. И мы никогда не обсуждали его после того, как Холли не стало. Мне это даже в голову не приходило. Я слишком сильно беспокоился о том, как бы меня не задержала полиция. И совсем не думал о том, что может последовать дальше. А спустя несколько дней позвонила мать Миллисент. Ее болезнь Альцгеймера еще не развилась настолько, чтобы она забыла, сколько у нее дочерей. Мы не сказали ей, что Холли выпустили из лечебницы, но она это узнала сама — просто туда позвонила.

Именно тогда у нас с Миллисент состоялось первое «ночное свидание». До этого мы с женой просто забавлялись, употребляя это кодовое выражение. Но наступил момент, и нам потребовалось все обсудить без посторонних глаз и ушей.

Когда я рассказал Миллисент о звонке ее матери, выражение ее лица не изменилось. Мы только что отужинали, дети смотрели телевизор, а мы с женой все еще сидели за столом. На ужин у нас были вегетарианские гамбургеры с помидорами и органическим сыром, картофель-фри и салат. И я все еще жевал ломтики картошки, макая их в пряный псевдомайонез.

— Я предполагала, что это случится, — сказала жена.

Я оглянулся — удостовериться, что поблизости нет детей.

В те дни я подскакивал от собственной тени. Я не привык нарушать закон, а тем более кого-то убивать. И вздрагивал от любого звука. Я боялся, что полиция нас вычислит. И каждый день старил меня на год. Так мне, во всяком случае, казалось.

— Нам не следует обсуждать это здесь, — сказал я.

— Безусловно. Поговорим позже, когда дети уснут.

Но я все равно занервничал:

— Нам нужно выйти из дома, пойти куда-нибудь. Хотя бы в гараж. Мы можем сесть в машине.

— Отлично. Значит, у нас будет свидание.

Наше первое ночное свидание состоялось после того, как одиннадцатилетний Рори и десятилетняя Дженна легли спать. Миллисент оставила дверь в дом приоткрытой — на случай, если мы им потребуемся.

Я думал, нам следует сказать матери Миллисент, что мы не видели Холли. Я был не прав.

— Нельзя говорить матери, что Холли пропала, — предостерегла меня жена. — Она начнет ее искать.

— Но она ее не найдет…

— Не найдет. Но она станет искать Холли до тех пор, пока будет помнить о ней.

— Значит, мы соврем твоей матери? Скажем ей, что Холли у нас и с ней все в порядке?

Миллисент помотала головой. И, погруженная в мысли, уставилась на приборную доску.

Наконец она произнесла:

— Другого выхода нет.

Я ждал, опасаясь сморозить новую глупость.

Помнится, когда Миллисент предложила сделать вид, будто Холли жива, мне подумалось, что это не сработает. После всего, что мы сделали, и после того, с чем мы вроде бы покончили, новый обман мог легко все разрушить. Мы никогда толком не думали об этом. И никогда не обсуждали такую вероятность.

— Не сработает, — сказал я. — В конечном итоге твоя мать захочет поговорить с Холли, повидаться с ней. Она приедет сюда или попытается связаться с ней… — забормотал я, перечисляя все возможные варианты. — Вряд ли мы ее сможем убедить в том, что были единственными людьми, кто видел или разговаривал с Холли.

— А почему бы Холли не уехать? — сказала Миллисент. — Из-за меня… Или из-за того, что я напоминаю ей о том, что она вытворяла и почему ее поместили в психушку.

Я начал врубаться:

— Будь я на ее месте, я пожелал бы начать жизнь с чистого листа и уехал из страны.

— Я бы точно уехала из страны, — согласилась Миллисент.

— Ты отправишь матери письмо по электронной почте?

— Нет, обычное письмо. Длинное. В котором дам понять, что со мной, то есть с Холли, все в полном порядке. Просто мне требуется время, чтобы прийти в себя и влиться в общество.

Миллисент послала матери письмо почти через неделю после смерти сестры. Холли написала, что уезжает в Европу подлечиться, найти себя и свое место в этом мире, но будет регулярно писать и звонить. Мать ответила, что понимает. Миллисент вложила в конверт даже фотографию Холли из моего телефона, которую я сделал в лавке. Через некоторое время мать Миллисент приехала к нам в гости и показала это письмо — оно вернулось туда, где его написали.

Уйдя в мир иной, моя теща больше не вспоминала ни об одной из своих дочерей.

30

Первый раз я вижу сообщение, еще сидя в машине у кофейни. Я на полпути между домом и работой — возвращаюсь в клуб после того, как высадил детей у школы. Только остановился, чтобы выпить чашечку кофе. И вот, мой мобильник взрывает новостное сообщение:

ОУЭН СНОВА ПОШЕЛ НА КОНТАКТ

На видео Джош рассказывает о последнем послании от Оуэна. Впервые за долгое время он не выглядит уставшим. Джош стоит перед полицейским участком. Его щеки горят, глаза широко распахнуты — не от кофеина, а от возбуждения. После недельного наблюдения за действиями полицейских, проверявших автобусные остановки для отдыха пассажиров и заброшенные лачуги и сараи, он выглядит совершенно новым человеком.

На экране высвечивается снимок письма. Имя Оуэна четко видно.

«Эта записка — не единственная вещь, которую я получил от человека, именующего себя Оуэном Оливером Рили.