Читать книгу - "Идеальная дочь - Федерико Аксат"

записку. Двое высоких парней остановились поболтать прямо перед камерой и загородили ей вид на шкафчик. София схватилась за голову.

– Да отойдите вы!

Парни не просто не отошли: к ним присоединился еще один, и они начали по-дружески толкаться и гоготать. Теперь их было трое. Ширма из людей, за которой…

И тут из-за спины правого парня показалась чья-то рука. Размытая белая кисть пыталась запихнуть бумажку в дверную щель шкафчика. София не видела, кому она принадлежит, не могла даже понять, чья это рука – взрослого или подростка. Мальчика или девочки. Может быть, потом получится остановить запись и внимательно все рассмотреть, но сейчас она не отрываясь следила за происходящим. Если бы парни отошли, хоть немного…

– Да чтоб вас! – пробормотала она.

Парни задвигались. Рука исчезла. Еще пара секунд, и…

Дверь комнатки распахнулась; София чуть не вскрикнула.

– София? Я думала, ты пошла в библиотеку. – На пороге стояла миссис Морган. В ее голосе звучало явное неодобрение.

София выдавила улыбку.

– Да, миссис Морган. Просто дверь была открыта, и мне стало интересно.

Видео на экране продолжалось. Парни расступились, а прямо за ними удалялась чья-то фигура. София, повернувшись к Дороти Морган, боковым зрением следила за монитором.

Миссис Морган не двигалась. Она не сказала Софии уйти, но та и сама все понимала.

Она встала со стула. Не скрываясь, потянулась к клавиатуре, чтобы вернуть изображение в реальном времени. Но прежде она успела разглядеть фигуру, удаляющуюся от ее шкафчика.

София не могла осознать, что же она только что увидела.

18

Офисы газеты «Хоукмун оверфлай» напоминали вымирающих животных, вынужденных покинуть естественную среду обитания. Изначально они занимали все здание на пересечении Мэйн-стрит и Бернард-стрит, напротив парка мэрии – три кирпичных этажа, где в лучшие времена находились офисы для шестидесяти с лишним сотрудников и архив, гордость целого региона. В девяностые, когда «Оверфлай» еще был на высоте, собственники не устояли перед искушением продать первый этаж здания. Знаменитый угол заняли аптека «Волгринс» и магазин ковров.

«Оверфлай» к тому времени уже начал неспешно и почти незаметно сокращать штат, так что редакции места хватало. Архив был оцифрован, офисы с помощью небольшого ремонта уменьшены – совсем чуть-чуть, – и мир продолжал вращаться.

Ситуация начала ухудшаться с наступлением нового тысячелетия. Тиму, который тогда только устроился в газету младшим редактором, приходилось наблюдать, как дела с каждым днем идут все хуже. «Хоукмун оверфлай», как и множество других новостных изданий, напоминал боксера, который только пытается подняться, как новый удар тут же сбивает его с ног. Сколько они еще продержатся? Продажи падали с каждым годом, спонсоры искали новые площадки для рекламы, а цифровой формат оставался заманчивой перспективой, которая все никак не становилась реальностью. Семья Романи, владевшая газетой с самого основания, продолжала искать способы удержать ее на плаву. Одна из самых крупных и влиятельных адвокатских контор в городе, «Бентли энд Литтл», въехала на третий этаж здания, заняв сначала пятьдесят процентов пространства, а затем и все семьдесят пять.

Тим не питал иллюзий по поводу будущего. Из всех бед последних десятилетий он не мог предвидеть только одной – она подобралась слишком близко, как тайный враг. В кабинете у Тима висел постер, оставшийся ему от бывшего начальника и друга, Фрэнка. Надпись на нем гласила: «ПРАВДА БЕСЦЕННА, ПОЭТОМУ МЫ ЕЕ ДОЗИРУЕМ». Фрэнка эта фраза так забавляла, что он цитировал ее другим, словно собственное изречение. Тим оставил ее на старом месте, так как она напоминала ему о Фрэнке и о временах, когда правда имела значение – о ней даже можно было шутить. Сегодня правда превратилась в дряхлое существо, брошенное в доме престарелых, на которое всем плевать. Это и стало последним ударом для Тима – вырождение правды.

Тим вошел к себе в кабинет с кружкой кофе в руке. Огляделся вокруг и покачал головой, не слишком довольный увиденным. Почти час он пытался привести в порядок полки и письменный стол, но в кабинете по-прежнему царила атмосфера обветшалости и запустения. Мебель в офисах не меняли уже очень давно. Редакция могла позволить себе лишь изредка подкрашивать стены.

Тим поставил кружку на стол и тяжело сел. Стул заскрипел. Как ребенок, который нарочно продолжает делать то, что нельзя, Тим принялся раскачиваться взад-вперед под эти жалобные звуки. Потом вздохнул, глотнул горячего кофе и на мгновение почувствовал себя лучше. Он взглянул на фотографию Ингрид и Бренды, которую сделал ровно пять лет и один день назад. Было время, когда он хотел ее убрать, но все же решил оставить на столе.

Ровно через тринадцать минут дверь открылась, и в кабинет заглянула Марша Хенвик; на ней лица не было. Марша работала в «Оверфлай» задолго до того, как туда пришел Тим. С поразительной ловкостью и быстротой она писала статьи на любые темы (кроме событий, связанных с насилием: она говорила, что слишком стара для таких ужасов). Ей уже пора было на пенсию, и последние пять лет она заявляла, мол, этот год – точно последний. Газета была ее жизнью. С Тимом их связывало не только глубокое профессиональное уважение: он был ей почти как сын.

– Здесь Камила Джонс! – Марша была в таком шоке, словно только что пережила близкий контакт третьей степени. – Не… может… быть, – добавила она одними губами.

– Я говорил, что она придет, – невозмутимо ответил Тим, вставая из-за стола.

Марша во все глаза смотрела на него и качала головой, не в силах поверить в происходящее.

– Пригласи ее сюда, пожалуйста.

Через минуту в кабинет вошла Камила. Увидев ее, Тим понял Маршу. Камила ушла в отставку на пике славы, и ее появление здесь, в загибающейся городской газетенке, было событием на грани фантастики.

– Любопытно. – Камила указала на фразу на стене.

Тим пожал плечами.

– Наследство от бывшего босса. Раньше было смешно. – Тим посмотрел на постер. – Надо, наверное, снять… Присаживайтесь!

Камила села,