Читать книгу - "Коррида с предателем - Ирина Владимировна Дегтярева"

никакого отношения к профессии мясника он не имел. Это прикрытие получил уже в абвере… Поговаривали, что он то ли химик, то ли биолог.

— А какое отношение Ланге мог иметь к Саксонии?

— Ну по моим предположениям, он учился в Лейпцигском университете. Мне попадались стенограммы некоторых допросов его коллег. И пару раз о Ланге упоминали как о «чертовом саксонце», «тупоголовом, но пронырливом, как все саксонцы».

— Какие-нибудь фотографии Ланге сохранились в вашем замечательном архиве?

— Да, есть кое-что. Сейчас вам сделают фотокопии.

Распрощавшись с Хельмутом, пообещавшим к вечеру подготовить документы, Сергей вышел на улицу вместе с Матиасом и закурил, перед тем как сесть в «Трабант». Он понимал, что сейчас от архивиста не узнал чего-то неожиданного. Хотя не без приятного сюрприза в виде связи Ланге с Геленом. Общение Ланге с юным Кондратюком приобретает отчетливый агентурный оттенок. Такие, как Ланге, не стали бы тратить свое время на пустую болтовню. Да, Анкэль вывез Анатолия из города, но не факт, что их дорожки в дальнейшем не разошлись. И если, как обмолвился Кондратюк, он учился в Германии в университете и если это альма-матер самого Ланге, то это Лейпцигский университет, где есть химический факультет.

Матиас сделал несколько телефонных звонков из здания Штази. Удовлетворенный договоренностями с лейпцигскими коллегами из местного управления, покопавшись в бардачке, нашел карту дорог ГДР и разложил ее на капоте. Он склонился над картой.

— Давненько там не был. — Матиас наконец свернул карту и уселся за руль. — Поедем, не будем терять время.

…В машине Сергей проспал всю дорогу и, проснувшись, обнаружил, что они уже въезжают в город. Отчего-то Лейпциг напомнил Тихонову Львов. Похожая архитектура, красные крыши. Башенки со шпилями на домах. Проехали мимо странного двухэтажного домика. Он выглядел так, словно половину его отсекло чем-то вроде гильотины. За невысокой оградой стояла только половина усекновенного дома.

— Это дом-музей Шиллера. — Матиас заметил его заинтересованный взгляд. — Пообедаем где-нибудь. Нет смысла ехать в университет прямо сейчас. Там тоже обед. К тому же мне надо позвонить и узнать, к кому стоит обратиться.

Они заехали в небольшой ресторан «Zill’s Tunnel», расположенный в старинном здании, стоящем на углу улицы, с эркерами на протяжении всех четырех этажей, если не считать первого, где и располагался ресторан с арочным входом и с арочными же огромными окнами.

Немец порекомендовал заказать «Лейпцигскую всячину», в одном блюде всё сразу — горох, цветная капуста, морковь, раки и сморчки. Запивать предложил местным пивом Gose с солью и кориандром. Когда Тихонов воспротивился насчет пива, Матиас уговорил, приведя железный довод: «Вы же гость».

— Можно, конечно, подождать до вечера. Это что касается пива, — сказал он. — Однако пшеничное пиво Gose вы сможете попробовать только здесь, а к вечеру мы уже вернемся в Берлин.

Через полтора часа, после плотного обеда, уже никуда не хотелось двигаться, а хотелось сидеть, глядя в окно на гуляющих горожан и туристов, рассматривающих старинные здания, и жмуриться на солнце, рассеянным светом заполнившее улицу.

Но веселый Матиас настойчиво подходил несколько раз к барной стойке, где бармен выставлял ему на полированную поверхность черной столешницы телефонный аппарат. Наконец он дозвонился до своих коллег, и Тихонову пришлось снова влезать в маленький «Трабант».

По дороге к университету немец пояснил, что есть договоренность о встрече с профессором химического факультета.

— Как мне сказали, если профессор Лукас Кречмер не поможет, то никто не поможет. Он работал и во время войны. Вообще, говорят, что он Hausgeist[10] университета.

— А кем этот домовой был при Гитлере? — Тихонов снизил градус восторженности Матиаса.

— Не думаю, что… Он — ученый. А они в политику не лезли, их задача состояла только в том, чтобы не попасть в гестапо по доносу. Тише воды, ниже травы, — вот их лозунг. К тому же Кречмер в то время был еще слишком молод. Скорее всего, он, как и большинство молодых ученых и студентов, ненавидел Гитлера. Мог ведь перебраться в Западную Германию, но остался здесь. Мне сказали, что он крупный специалист в своей области. Его бы с радостью взял любой университет ФРГ.

Старинное здание университета поражало своим величием. Внутри оно было темноватым и строгим. Шагая по натертому до блеска паркету, Тихонов проходил мимо высоких окон, попадая то в прямоугольник света, то в тень простенков. Эти переходы от света к тени вводили в состояние транса.

Очень быстро для Сергея менялись события последних дней. Львов, дача, Надя при свете керосиновой лампы, спящий сын, самолет, гостиница, Штази, рваный сон в «Трабанте», а теперь университет 1409 года создания. Еще бы в прошлое попасть, в средневековье. Но сейчас предстоял экскурс в середину сороковых годов.

Тихонов похлопал ладонью по карману пиджака, куда положил фотографию Ланге, отпечатанную на Рушештрассе. В другом кармане лежала фотокарточка юного Анатолия, взятая у Николая Васильевича во Львове. Ее пересняли и увеличили так, что Иванны теперь на ней не было.

В большую аудиторию с деревянными, отполированными за долгие годы скамьями, уходящими террасами под высокий потолок, Тихонов и Кёне вошли через второй вход, расположенный на самом верху аудитории. Так что длинный стол преподавателя и огромная школьная доска оказались далеко внизу. Там же за столом сидел мужчина с копной седых волос, зачесанных назад со лба так, будто ему ветер дул в лицо. Он казался крошечным отсюда, сверху, словно придавленный нагромождением скамей, как нагромождением лет, давивших на согбенные плечи. Оправа его очков, тонкая, золотистая, поблескивала в свете солнечных лучей, попадавших в аудиторию из высоких окон.

Тихонов подумал, что у такого профессора в этой величественной аудитории он бы и сам не прочь чему-нибудь поучиться. Обстановка располагала к созиданию.

— Профессор Кречмер, добрый день, вам звонили по поводу нас! — спускаясь, на середине лестницы громко заявил о себе Матиас.

Приблизившись, Сергей рассмотрел профессора. Кречмер напоминал высушенную, приколотую к картонке бабочку. Или скорее моль. С него разве что пыльца не сыпалась. Истонченный, болтающийся в костюме, как в коконе. «Бабочка», оказывается, еще шевелилась — профессор проворно вскочил и раскланялся по-старомодному. Тихонов опасался, что старик сейчас упадет, — настолько энергичным был поклон.

Когда Кречмер заговорил, Тихонов с трудом понимал его речь. Он вспомнил слова другого, московского профессора о саксонском диалекте. Этот диалект — штука действительно неистребимая. А раньше как раз саксонский считался классическим немецким.

— Профессор, мы не будем ходить вокруг да около. — Тихонов вмешался в разговор Матиаса и Кречмера о погоде и старых костях, которые болят, даже когда солнечно. «Это все старое здание и неистребимая сырость в древних стенах», —