Читать книгу - "Перед расплатой - Олег Константинович Селянкин"

шахты, не разрушенной на многие годы, не было бы ни одного неотравленного колодца. Противник должен обнаружить действительно тотально сожженную и разрушенную страну… Сделайте все, что в человеческих силах…»　

Это написал Гиммлер. Написал 7 сентября, то есть в те дни, когда советские войска рвались уже к Киеву.　

Сделать все, что в человеческих силах, сделать для того, чтобы уничтожить жизнь вообще!　

Что это? Полное незнание действительной обстановки на фронтах или…　

Даже страшно подумать о будущем Германии, если последнее…　

Сегодня — 10 октября, а 22 сентября советские войска в районе Киева вышли к Днепру. Где они сейчас? Уже форсировали его или еще готовятся к этому?　

Итак, на Украине это письмо Гиммлера уже приобрело силу приказа. Здесь, в Белоруссии, о нем пока громко не говорят, здесь с ним полуофициально знакомят пока только отдельных лиц. Здесь мы еще усиленно заигрываем с местными националистами: в июле благословили их на создание «Союза белорусской молодежи», пошли даже на создание национального правительства!　

Однако, если говорить откровенно, и от заигрываний толку мало: авторитета у этого правительства и пресловутого «Союза» — ноль целых и даже без десятых…　

Ни жестокость, ни заигрывания не дают положительных результатов. Тогда где же выход, черт побери?!　

В дверь кто-то осторожно постучал. Фон Зигель окинул взглядом стол — нет ли на нем чего лишнего, компрометирующего, и ответил, стараясь придать голосу былую бодрость:　

— Войдите!　

Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель проскользнул Шапочник, сказал, остановившись у порога:　

— По вашему вызову…　

За последние месяцы память уже не раз подводила фон Зигеля, вот и сейчас не помнилось, чтобы кого-то вызывал. Но сознаться в этом — подорвать свой авторитет. И он показал глазами на стул, стоявший перед письменным столом. Несколько минут комендант района и начальник местной полиции смотрели в глаза друг другу. Фон Зигель думал о том, что этот мужик — здесь, в Степанково, пожалуй, единственный человек, которому он верит: Шапочнику, как и ему, приход советских солдат не сулит ничего хорошего. Остальным офицерам, тому же Трахтенбергу, что? Если и попадут в советский плен, то поболтаются в лагере, допустим, год или два и все равно вернутся домой. А ему, фон Зигелю, советские припомнят и гетто, и многое другое. Шапочнику же — не простят его повторной измены.　

Эти мысли привели к выводу, что, пожалуй, пора хоть частично, но разрушить стену холодности, которую он сам возвел между собой и этим советским каторжником. И он не бросил, как бывало раньше, а протянул ему пачку сигарет:　

— Можете курить.　

И Шапочник, поняв, что с этой секунды между ними устанавливаются новые отношения, не сказал своего «благодарствую», а молча взял сигарету; только излишне поспешно щелкнул зажигалкой, чтобы первым добыть огонь, поднести его начальству.　

— Господин Шапочник, этот представитель правительства все еще у вас? — спросил фон Зигель, глядя на пепел своей сигареты.　

Пан Власик — теперь уже как официальный представитель нового национального правительства — прибыл в Степанково еще позавчера. Только показаться и зашел к нему, к начальнику местной полиции, а все остальное время о чем-то перешептывается с паном Золотарем. И столуется у него, и спать к нему домой ходит.　

— Не у меня, господин майор, а у моего помощника, — ответил Василий Иванович, так хитро ответил, что невозможно было понять: толи просто уточнил, то ли иронизировал.　

— Вы его не любите?　

— Это у нас, как говорится, взаимное. — И сразу же пояснил: — Мы с ним разного поля ягоды. Ему в первую очередь что надо? Лично выдвинуться, лично обогатиться. Ему, извиняюсь за прямоту слов, хоть вы, хоть англичане, ему бы только свою выгоду иметь… Он и против Советов не бунтовал, когда их сила была. — Об англичанах Василий Иванович упомянул исключительно для того, чтобы насторожить Зигеля, который неизвестно за что люто их ненавидел. — Сейчас, когда беда в ваш дом ломится, он к любому хозяину запросто переметнется. А у меня…　

Он не договорил, что у него.　

— Если я вас правильно понял, сегодня вы уже не верите в нашу победу?　

Вот оно, то самое главное, из-за чего затеян разговор!　

— Не будет ее, господин майор, хоть казните, а не будет, — ответил Василий Иванович и выдержал долгий испытующий взгляд фон Зигеля; тот первым отвел глаза. — Лично мне думается, о чем те двое могут шептаться? — вильнул в сторону от опасной темы Василий Иванович. — Может, ход ловкий выискивают, чтобы бежать от возмездия?　

Нет, он ничего не утверждал, он только высказывал свои мысли. Будто бы только что, случайно пришедшие в голову. Для того высказывал, чтобы зародить подозрения в душе Зигеля.　

— Господин Шапочник, люди, подобные вам, будут всегда нужны. Если не рейху, то кому-то другому. Я могу похлопотать о том, чтобы вас перевели отсюда на запад. Там у вас опять появится возможность проявить себя.　

— Скрывать не буду, предложение заманчивое… Только мне уже поздновато бежать с родной земли, двадцать лет назад не пошел на это, а теперь и подавно нет смысла, — вздохнул Василий Иванович, притворно погрустил с минуту и закончил с лихостью отпетой головушки: — Все равно помирать скоро, так пусть уж это случится на родной земле!　

Ничего фальшивого не уловил фон Зигель ни в словах, ни в голосе начальника полиции и проникся к нему еще большим доверием, даже сочувствием. Но тут пан Шапочник чуть все не испортил:　

— А вот вам, господин майор, зачем зря судьбу испытывать? Много наслышан, что ваш папаша большие связи имеет, вот и использовать бы их…　

Фон Зигель немедленно выпрямился в кресле, глаза его сверкнули из-под очков по-прежнему леденяще-холодно, и он не сказал — отчеканил:　

— Фон Зигели — потомственные солдаты, наша профессия — умирать за родину. И ни один из нас и никогда не бегал с поля боя, с того поста, куда его назначали!　

Василий Иванович понял, что здорово промазал, что сейчас возможен любой поворот разговора, и подобрался на стуле, вновь стал глуповатым, но верным служакой.　

Однако все обошлось. Немного поостыв, Зигель сказал, любуясь собой:　

— Я не сержусь на вас, вы не могли знать, что верность присяге — в крови у нас. — Помолчал и добавил: — Думаете, те двое, как крысы, хотят убежать с корабля?.. Разве не в наших силах помешать им?　

Василий Иванович понимающе склонил голову, прикрыл глаза.

И еще с час они просидели вдвоем, разговаривая о самом разном. Вернее — фон Зигель спрашивал, а Василий Иванович отвечал. Наконец иссякли вопросы о том, почему местное население так враждебно относится к