Читать книгу - "Перед расплатой - Олег Константинович Селянкин"

— Что верно, то верно, только… Зачем же бога всуе поминать? — с укоризной покачал головой пан Власик; вроде бы с шутливой укоризной покачал головой, и только покосился на пана Золотаря, а тот уже попятился к двери, невнятно пробормотав, что у него есть срочное дело.　

— Пан Шапочник, я буду откровенен, — начал пан Власик вкрадчиво, с улыбочкой и глядя в глаза Василия Ивановича. — Нас просто удивляет, даже волнует то, что вы на пана Золотаря — простите за резкие слова — как на врага своего смотрите.　

— Позволительно ли мне спросить, кого это «нас»?　

— Нас — патриотов своей земли, — не промедлив и минуты, ответил пан Власик. — Почему так получается? Ведь сам Христос…　

— Пан Власик, сегодня, пожалуйста, не упоминайте при мне ни самого бога, ни сына его, — взмолился Василий Иванович. — А что касается пана Золотаря… Терпеть не могу, когда кто-то за моей спиной шуры-муры разводит!　

Пан Власик какое-то время молча смотрел на него, поджав в кривую полоску почти бескровные губы, потом спросил:　

— Что вы имеете в виду?　

— Помнится, в тот раз вы сюда с каким-то паном приезжали? Вроде бы со своим начальником? Позвольте спросить, а где он сейчас? Как его здоровье?.. А я лучше сам любого в порошок сотру, чем…　

На лице пана Власика не отразилось ничего, кроме внимания. Он просто слушал, он ждал, что будет сказано еще. Но Василий Иванович не захотел окончательно расшифровывать свою мысль. И тогда пан Власик сказал зло, беспощадно:

— Тот оказался предателем… А пан Золотарь, — пренебрежительное пожатие плеч, — он только для того и пригоден, чтобы на поводке ходить… Или вы обиделись, что формирование отряда Черного произошло помимо вас?　

— Избави бог от такого счастья, как этот пресловутый отряд! — замахал руками Василий Иванович. — Или у меня мало других забот, своих неприятностей?　

— Отряд Черного…　

— Пан Власик, почему вы считаете меня глупее, чем я есть? Провалился, не оправдал надежду ваш Черный, вот и весь сказ. Потому вы сегодня и нацеливаете меня на него, потому и хотите прилепить меня к нему. Чтобы было на кого вину сваливать.　

Пан Власик не возразил, но и не подтвердил догадки Василия Ивановича. Он, словно раньше и не упоминалось о Черном, вдруг повел разговор о том, что в эти дни, когда солдаты вермахта уже вышли к Волге, здесь нужно объединить все национальные силы, что на сегодняшний день основная цель всех подлинных патриотов Белоруссии — создание своего национального правительства.　

Пространно, красочно говорил об этом, суля всяческие блага тем, кто без промедления примкнет к этому движению. А закончил и вовсе неожиданно:　

— Не буду скрывать: мы долго и внимательно приглядывались к вам, пан Шапочник. И теперь мы протягиваем вам руку на дружбу во имя нашего общего и великого дела! А что касается пана Золотаря… Вам стоит только подать сигнал…　

Ушел пан Власик, беззвучно прикрыв за собой дверь, — Василий Иванович согнал с лица дежурную доброжелательную улыбку и устало опустился на стул. Не на свой, а на тот, который стоял в самом темном углу кабинета: чтобы хоть несколько минут побыть самим собой и не дать кому-нибудь ненароком подсмотреть это.　

Сначала в голову лезли исключительно черные мысли, и вдруг словно просветление нашло: а не потому ли фашисты разрешили легализироваться местным националистам, что дела на фронте не так хороши, как хотелось бы?　

Осенила эта догадка — сразу вспомнил, что гитлеровское командование уже неоднократно сообщало: дескать, начинаем последний, самый решительный штурм Сталинграда, дескать, теперь-то обязательно падет эта большевистская крепость.　

Василий Иванович повеселел. И уже не с раздражением, а с насмешкой подумал, что и о настоящих патриотах Белоруссии, которые будто бы группируются вокруг националистов, врет пан Власик, вульгарно врет! Не патриоты, а чистокровное отребье они, ваши единомышленники, пан Власик! Верные же сыны Белоруссии сейчас бьются с фашистами на фронтах войны, партизанят в здешних лесах, лишая вас спокойствия!　

И он мысленно стал перебирать в памяти имена белорусов-партизан. Вспомнил Защепу и всех тех пинских, о ком Виктор рассказывал, Николая Павловича, деда Евдокима и многих других. Никак, около сотни имен уже вспомнил, а память знай себе подсказывает и подсказывает. И, тихонько и радостно засмеявшись, Василий Иванович подошел к своему столу и решительно сел за него.　

Через несколько секунд лицо Василия Ивановича опять стало строгим и чуть туповатым, самодовольным: он вновь приступил к исполнению своих обязанностей.　

4

Понял Стригаленок, что не партизанским отрядом, а самой настоящей бандой верховодит Дмитро, стал избегать встреч с Галькой, обходить стороной ее хутор. Надеялся таким способом разорвать тенета, в которые так неожиданно угодил. Но однажды, когда, лакомясь ягодами, он вышел за линию охранения роты, словно из-под земли, вдруг появился Рашпиль. Ощерился вроде бы в радостной улыбке, но спросил холодно, почти зло:　

— Или к Гальке дорогу забыл?　

Стригаленок начал оправдываться, безбожно врать, ссылаться на обстановку и придирки командиров. До тех пор молол всякое, пока Рашпиль не перебил его:　

— Заткни фонтан! И вот тебе наш последний сказ: или умей ценить нашу дружбу, или… Да ты оглянись для интересу.　

Стригаленок оглянулся и увидел сзади себя бандита с такой рожей, что пропала всякая охота спорить, сопротивляться.

С того свидания и пошло: он заглядывал к Гальке раз или два в месяц, сообщал ей то, что предназначалось для Дмитра, а взамен получал и горячие ласки, и кое-что материальное. Правда, особо ценного ему больше не давали, но оккупационных марок отваливали порядочно; и шматок сала — в придачу.　

Нет, каких-то особых военных секретов он не выбалтывал, больше так, по мелочам промышлял. И то, что он самый заурядный предатель, окончательно понял лишь после того, как из засады был убит Защепа, о маршруте которого Стригаленок проболтался просто так, чтобы сказать хоть что-то.　

Понял это — сначала испугался до дрожи во всем теле, может быть, с час мучался мыслью о том, что следовало бы пойти к начальству и чистосердечно покаяться. Не пошел, не покаялся: никаким раскаянием не исправишь сделанного, а вот себя, свою карьеру, наверняка погубишь. Он решил, что и сам достаточно умен и силен для того, чтобы начать жить по-новому.　

И какое-то время крепился, вернее, насиловал себя: и к Гальке не захаживал, и с товарищами в роте старался мир наладить.　

Но партизанский паек был так ничтожно скуден…　

5

Старший лейтенант Константин Яковлевич Пилипчук искренне считал, что дисциплина — основа боеспособности армии, а точное соблюдение распорядка дня