Читать книгу - "Перед расплатой - Олег Константинович Селянкин"

вывел точно к вышке. Передохнули, сгрудившись под помостом, на котором и находился часовой — любитель вздремнуть. С его площадки-помоста, однако, не доносилось ни звука. Или все глушил дождь, набравший силу?　

Передохнув и взяв в зубы нож, Григорий с помощью товарищей добрался до помоста, где полагалось быть часовому. И сразу увидел его: фашист, втянув шею в поднятый воротник шинели, сидел в углу и, похоже, по обыкновению, дремал, обняв автомат; во всяком случае, на лагерь он даже не смотрел.　

Григорий, выждав немного, бесшумно перелез через невысокий барьер, сделал два или три крадущихся шага и ударил часового ножом под левую лопатку, второй рукой зажав ему рот.　

И лишь сейчас обнаружил, что не только второго часового, но и вышки не видно отсюда! Из-за пелены дождя не видно.　

Конечно, как он потом понял, проще всего было сразу же окликнуть Мыколу и сказать ему, дескать, так, мол, и так, не вижу того гада, пусть немедля кто-то другой им займется, но Григорий, приподняв крышку люка, почти скатился по лестнице к основанию вышки, почти упал к ногам товарищей.　

— Ну? — только и спросил Мыкола, наклоняясь к нему.　

— Займи его пост, чуть что — стреляй! Остальные за мной! — выпалил Григорий и сразу же, пригнувшись, побежал вдоль проволоки, побежал в сторону ворот, где, по его расчетам, уже должны были сосредоточиться партизаны. Бежал изо всех сил, даже упал, подскользнувшись, даже больно ушиб колено, но сразу же вскочил и снова побежал, понимая, что из-за его командирской промашки теперь всякое может случиться.　

Поспел как раз в то время, когда кое-кто из партизан уже наседал на Виктора, предлагая часть бойцов немедленно послать к вышке: может, командир в помощи нуждается?　

Чуть отдышавшись, Григорий вдруг обрел спокойствие, у него почему-то появилась уверенность в том, что все задуманное обязательно сбудется. И он сказал:　

— Дуй, Афоня, ко второй вышке. На тебя записываю того часового. И помни, что мы начинаем через десять минут. После этого ты его и…　

Афоня мысленно прикинул, какое расстояние отделяет его сейчас от вышки. Получалось, что десяти минут должно хватить. Но ведь предстояло не просто бежать? И он сказал:　

— У того часового наверняка глаза и уши есть. Или он тоже из сонливых?　

— Сколько добавить? — нетерпеливо спросил Григорий.　

— Чтобы запасец был, еще столько же.　

— Договорились. — И Григорий демонстративно повернулся к нему спиной, давая понять, что больше ни секунды не добавит.　

И опять потянулись минуты тягостного ожидания, во время которого Григорий не раз самыми последними словами покрыл себя за то, что раньше не предусмотрел всего этого.　

Наконец он сказал:　

— Пошли!　

Казалось, ничего не изменилось вокруг после этого приказа, но Григорий твердо знал, что сейчас рядом с ним, стараясь не отставать, ползут его товарищи, не замечая ни нудного дождя, ни мокрой травы. И будут так ползти до тех пор, пока от караульного помещения и домиков не окажутся на расстоянии броска гранаты.　

Выждав для страховки еще минут пять сверх обещанного времени, Григорий метнул гранату и, как учили в армии, припал к земле, плотно прижался к ней.　

Граната попала в окно караульного помещения и рванула там, выбросив в ночь сноп яркого пламени.　

И загрохотали взрывы. Правда, еще только один из них был в домике, где жили гитлеровцы, остальные — около стен. Но много прогремело взрывов гранат. Пятнадцать или шестнадцать. Сквозь них еле пробилась автоматная очередь Афони.　

Буквально через несколько секунд после взрыва первой гранаты из домиков в ночь вырвались автоматные очереди. Пока вражеские пули проносились где-то над головой, но Григорий знал, что это явление временное, что еще чуть-чуть — и фашисты окончательно опомнятся; тогда их огонь с такого малого расстояния окажется по-настоящему убийственным. А тут и в караульном помещении, откуда не прозвучало ни одного выстрела, начался пожар. Сейчас огненные языки метались внутри домика, но минет несколько быстротечных минут — они обязательно вырвутся из тесного для них помещения, и тогда партизаны окажутся в освещенном пространстве. А что может быть губительнее этого?　

И опять догадка: надо было заранее попытаться подкрасться к домикам на такое расстояние, чтобы ни одна граната не пролетела мимо цели!　

К Григорию подполз Мыкола, прокричал:　

— Прикажи с той стороны лагеря разорвать проволоку!　

Выгода предложенного предельно ясна: в ту дыру выскользнут военнопленные, томящиеся в лагере, и часть партизан к этим проклятым домикам с тыла подберется. И Григорий сказал:　

— Действуй!　

Еще минут десять или около того бесновались вражеские автоматы, потом огонь их начал слабеть. Наконец стало ясно, что бой идет к концу, что еще совсем немного напора — и придет победа. И тут Григорий заметил, как у самой стены домика, откуда еще огрызались гитлеровцы, вдруг приподнялся Виктор и швырнул одну за другой две гранаты. Метров с двух или меньше того швырнул, и потому точно.　

Теперь со стороны врага не было стрельбы, но партизаны, еще не веря в свою победу, какое-то время по-прежнему били по домикам из автоматов и винтовок. Только после повторного приказа Григория стрельба угасла.　

И вот партизаны уже внутри лагеря. Но из коровника, двери которого почему-то были распахнуты, не выбежал, не выполз ни один человек, ни одного вскрика не раздалось.　

Хотя все стало ясно, все равно обшарили все углы коровника.　

И опять перед Григорием вопросы, на которые нет ответа: куда фашисты подевали тех, кто еще недавно здесь томился? Ликвидирован этот лагерь вообще или нарочно освобожден для новеньких?　

Зато яснее ясного стало другое: одни последние сутки не вели наблюдения, и вот расплата…　

— Хреново получилось, — подвел итог Григорий и зашагал к лесу.　

За ним потянулись остальные, неся шестерых убитых и четырех раненых; да еще восемь партизан, перевязанных наспех, ковыляли сами.　

Только в лесу, когда уже соединились с теми, кто оставался в резерве, к Григорию подошел Виктор и сказал нарочно громко:　

— И все равно наш верх! Двадцать пять фашистов кокнули, и лагерь под корень уничтожили!　

Это было правдой. Но Григорий понимал, что победа могла бы быть и более полной, если бы он как командир по-настоящему пошевелил мозгами, если бы у него был настоящий командирский талант.　

6

Усердие фон Зигеля, как он и ожидал, было замечено, должным образом оценено, и ему пожаловали звание майора. Сам гебитскомендант позвонил и сообщил об этом!　

Фон Зигель, выслушав поздравление господина оберста, почтительно заверил, что никогда не забудет, кому он обязан такой радостной вестью. Нарочно так туманно сказал: под этим «кому» можно было подразумевать кого угодно, хоть оберста,