Читать книгу - "Солдаты Саламина - Хавьер Серкас"

не погаснет свет, а потом все равно буду сидеть в темноте, курить и пить вино, пока он спит совсем близко — или не спит, лежит на кровати и вспоминает своих погибших друзей. И я пожалел, что не взял Кончиту с собой в Дижон, представил, как здорово было бы там с ней и с Миральесом, а еще с Боланьо, представил, как мы втроем уговорим Боланьо поехать в Дижон, как будто в Стоктон, и он возьмет с собой в Стоктон жену и сына, и вшестером мы возьмем машину напрокат и будем колесить по соседним городкам и образуем странное несусветное семейство, и Миральес никогда уже больше не будет сиротой (а может, и я тоже), а Кончите дико захочется иметь ребенка (а может, и мне тоже). И еще я представил, как однажды, довольно скоро, мне в Жирону на домашний позвонит сестра Франсуаза, а я позвоню Кончите в Куарт и Боланьо в Бланес, и на следующий день мы втроем выедем в Дижон, а приедем в Стоктон, совершенно точно в Стоктон, и приберемся в квартирке Миральеса, выбросим его одежду, продадим или раздарим мебель, а кое-что оставим, всего ничего, потому что сам Миральес оставил бы всего ничего, может, фотографию, где он радостно улыбается рядом с женой и дочерью или стоит в солдатской форме среди других молодых парней в солдатской форме, вряд ли больше, ну разве только старую виниловую пластинку со старыми заезженными пасодоблями, которые сто лет уже никто не слушал. И будет панихида, а потом похороны, а на похоронах музыка, веселая мелодия самого печального пасодобля на свете будет литься с заезженной пластинки, и тогда я возьму сестру Франсуазу и попрошу станцевать со мной у могилы Миральеса, заставлю ее станцевать незнакомый ей танец на свежей могиле Миральеса, тайком, чтобы никто не видел, чтобы никто в Дижоне, во Франции, в Испании, во всей Европе не знал, что красивая и умная монахиня, с которой Миральес всегда мечтал станцевать пасодобль и которую ни разу не осмелился ущипнуть за задницу, и провинциальный журналист танцуют на безвестном кладбище в грустном городе у могилы старого каталонца-коммуниста, чтобы никто не знал, кроме гадалки, которая будет смотреть на них с материнской нежностью и не верить своим глазам, да затерянного в Европе чилийца, он будет курить, и глаз его не будет видно из-за дыма, он будет стоять в сторонке и очень серьезно смотреть, как мы танцуем пасодобль у могилы Миральеса, точно так же как много лет назад Миральес и Лус танцевали пасодобль под навесом дома на колесах в кемпинге «Морская звезда», и, возможно, задастся вопросом — это два разных пасодобля или один и тот же, но от-вета ждать не будет, потому что он заранее знает, единственный ответ в том, что ответа не существует, единственный ответ — это тайная, бездонная радость, что-то, что граничит с жестокостью и сопротивля-ется разуму, но не является и инстинктом, что-то, что живет внутри разума с тем же слепым упорством, с каким кровь бежит по сосудам, а планета движется по неизбежной орбите, а все существа существуют в том виде, в котором есть, и не хотят существовать в другом, что-то, что огибает слова, как вода в ручье огибает камень, потому что слова придуманы лишь для того, чтобы произносить самих себя, чтобы произносить произносимое, чтобы произносить всё, кроме того, что нами движет, заставляет нас жить, касается нас, является нами, является этой монахиней и этим журналистом, то есть мной, танцующими у могилы Миральеса так, словно от этого абсурдного танца зависит вся их жизнь, так, словно они просят помощи для себя и своей семьи в эти темные времена. И, сидя в мягком кресле тыквенного цвета в вагоне-ресторане, под убаюкивающий стук колес, под непрерывно взвивающийся вихрь слов у меня в голове, под гул разговоров, что вели ужинавшие вокруг пассажиры, перед почти пустым стаканом виски, глядя на чужого грустного мужчину за окном, который не мог быть мною, но тем не менее был, я вдруг разом увидел свою книгу, книгу, за которой я гонялся годами, увидел ее целиком, завершенной, от начала до конца, от первой до последней строчки, и понял, что, хоть ни одну улицу ни в одном городе ни в одной сраной стране никогда не назовут именем Миральеса, все равно, пока я буду рассказывать его историю, Миральес будет жить и будут жить, если и о них я расскажу, братья Гарсиа Сегес — Жоан и Лела, — и Микел Кардос, и Габи Балдрик, и Пипо Канал, и Жирный Одена, и Санти Бругада, и Жорди Гудайол, они будут жить, пусть они много лет мертвы, мертвы, мертвы, я расскажу про Миральеса и про всех них, никого не забуду, и, конечно же, про братьев Фигерас, и про Анжелатса, и про Марию Ферре, и про моего отца, и даже про мертвых латиноамериканцев Боланьо, но особенно про Санчеса Масаса и про взвод солдат, который в последнюю минуту всегда спасал цивилизацию и в котором Санчес Масас не заслуживал места, а Миральес заслуживал, про невообразимые моменты, когда вся цивилизация зависит от одного человека, и про этого человека, и про награду, которую цивилизация ему уготовила. Я увидел свою настоящую дописанную книгу, свою повесть о реальности, и понял, что мне всего только и остается, что написать ее, отредактировать начисто, потому что она была у меня в голове от начала («Летом 1994 года, то есть около шести лет назад, я впервые услышал про расстрел Рафаэля Санчеса Масаса») и до конца, конца, в котором старый, неудачливый, счастливый журналист курит и пьет виски в вагоне-ресторане ночного поезда, идущего по полям Франции, а рядом ужинают счастливые люди и ходят официанты в черных бабочках, а он думает о поверженном человеке, у которого была смелость и врожденное чувство добра, и он никогда не ошибался — по крайней мере, не ошибся в тот момент, когда точно нужно было не ошибиться, думает о человеке, который всегда был чистым, смелым и кристально порядочным, и о гипотетической книге, которая воскресит этого человека, когда тот умрет, и журналист смотрит на свое грустное старое отражение в окне, которое лижет ночь, пока отражение медленно не рассеивается и за окном не появляется необозримая раскаленная пустыня и одинокий солдат, он несет флаг не своей страны, страны, которая — все страны разом, и существует она только потому, что ее отмененное знамя поднимает этот солдат, молодой, оборванный, пыльный, безымянный, бесконечно крохотный в бесконечном море пылающего песка, он идет