Читать книгу - "Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба"

использовалась бумага, они сами рисковали подхватить болезнь. Хелена постепенно оправилась от тифа, но, будучи ослаблена, подхватила чесотку и цингу. К счастью, в лазарете работала знакомая полька, которая смогла достать необходимые лекарства. Хелен провела в больничном крыле почти три недели и осталась там на Рождество 1943 года, свое первое в лагере. Открытки и пожелания скорейшего выздоровления от подруг по оркестру очень ее поддержали, особенно записка от «маленькой» скрипачки Элен Рундер, французской еврейки. Хелена так и не смогла побороть чувство вины за смерть матери. Вернувшись в оркестр, она переживала, что должна была спасти ее, как Анита спасла сестру Ренату, когда та заболела тифом.

Во время эпидемии в декабре 1943 года количество транспортов, прибывающих в Освенцим, не уменьшилось[280]. Среди пассажиров были также переведенные из других лагерей, большинство сразу отправлялись в газовые камеры. Однако прибывших в одном из эшелонов 5 декабря, вопреки распоряжению отравить газом, сначала отправили в карантинный лагерь B2a в Биркенау. Там восемьдесят самых ослабленных заключенных по приказу начальника лагеря оставили лежать на льду и снегу на складе пиломатериалов. Всех их облили ледяной водой. Ночью санитарам удалось перенести сорок семь человек в барак, тридцать два узника умерли на месте. Еще один заключенный, погребенный под телами остальных, умер утром, когда мертвых выносили со двора.

Посреди этого ужаса Альма работала даже усерднее, чем обычно, чтобы подготовить концерт в большой «сауне» к Рождеству – единственному дню в лагере, когда никому из женщин не приходилось стоять на улице во время утренней и вечерней переклички. Вместе с оркестром выступали еврейские дети из семейного лагеря, исполнившие попурри из традиционных немецких колядок. В так называемом семейном лагере содержалось более семнадцати тысяч человек, привезенных из Терезиенштадта в бывшей Чехословакии в лагерь B2b в Биркенау. В течение шести месяцев, которые эти заключенные провели в Освенциме, им предоставлялись определенные привилегии, но затем всех отравили газом. Скорее всего, их привезли туда, чтобы в случае инспекции ввести в заблуждение делегацию Международного Красного Креста, – так нацисты продемонстрировали бы, что Освенцим был безобидным трудовым лагерем.

Сильвия Вагенберг вспоминала, что после концерта эсэсовцы организовали в «сауне» рождественскую вечеринку и ее попросили сыграть святочный гимн на флейте.

Меня нарядили в розовое платье, заплели волосы розовой лентой, и я играла святочную песню. В ту ночь в лагерь привезли артистов Берлинского театра и отправили прямо в крематорий. А мы просто стояли[281].

После мы обсуждали, как правильно реагировать. Оставить их в неведении и ничего не говорить или рассказать? Мы не могли предотвратить их гибель. Они вскоре сами бы всё поняли, почувствовав запах газа. Предупредив их, мы бы ничего не изменили, так какой смысл?[282]

Концерт пришлось прервать по другой причине: из-за женщины, которую в лагере ненавидели и боялись, – блоковой в «сауне», бывшей проститутки из Баварии, Мамочки Мускеллер. Та якобы пела йодль и несколько раз обращалась к Альме с просьбой взять ее в оркестр. Все эти просьбы, впрочем, были проигнорированы, даже несмотря на хорошие отношения Мускеллер с Мандель.

И вот она устроила сцену. Северина Шмаглевская, польская писательница и учительница, арестованная в 1942-м за участие в Сопротивлении, описала случившееся в мемуарах 1946 года «Дым над Биркенау». Наступило Рождество, и женщины были «взбудоражены отсутствием эсэсовцев, музыкой и желанием забыться»[283]. Заиграл оркестр.

Ансамбль из артисток, свезенных со всех уголков Европы, начинает играть мелодию, настолько тоскливую, что с первых же аккордов люди в зале слушают как завороженные. Они стоят так тесно, что их плечи соприкасаются. Мускеллер, в сером платье с красной нашивкой, выходит из толпы и встает рядом со старшей. За последние месяцы она похудела и почернела, утратила былой апломб. Она поднимает налитые кровью глаза на старшую, тяжело дыша и раскачиваясь в такт музыке. Та кивает, и Мускеллер, запрокинув голову, с безумной улыбкой разводит руками и начинает петь.

Мускеллер вошла в такой раж, что начала перекрикивать оркестр. Шмаглевскую потрясла эта сцена:

Ее песня – сама тоска. Кажется, что сквозящее в нехитрых словах одиночество певицы способно разрушать стены: Вена, Вена, ты одна…

Женщина заламывает руки и воет в почти зверином отчаянии… <…> это не пение, это вопль человека в попытке сберечь, не дать изуродовать свою душу.

Оркестр чувствует этот надрыв и вдруг начинает играть иначе. Из недр инструментов вырывается крик отчаяния, а откуда-то из глубины сердец прорастают настоящие дебри тоски, которой узник обычно не дает выхода. Эта тоска поет множеством голосов.

Однако в конце концов пение Мускеллер переросло в истерику, и Розе пришлось остановить концерт. Рахела описывала реакцию Альмы, когда Мамочка с ненавистью посмотрела на нее – в тот момент Альма поняла, что нажила непримиримого и серьезного врага. «Она [Альма] так ужасно расстроилась, что потом плакала, повторяя: „Что она наделала? Она погубила оркестр…“ Альма так хотела, чтобы мы играли идеально», – с грустью вспоминала Рахела[284].

6. Источник надежды и мужества

Фаня Фенелон, певица парижского кабаре[285]

В январе 1944 года оркестр пополнился совершенно особенной исполнительницей: Фане Фенелон, урожденной Гольдштейн, пианистке с классическим образованием и певице кабаре, было около тридцати. Истинная парижанка Фаня, миниатюрная – ростом меньше 150 сантиметров – и утонченная, рассказывала девушкам о французском Сопротивлении. Для многих младших оркестранток она стала глотком свежего воздуха из внешнего мира, вдохновением.

«Она была умной и образованной, она была старше и могла пересказывать книги целиком», – так Элен Верник, тогда еще подросток, вспоминала миниатюрную француженку, которая рассказывала им сказки или читала французские стихи, чтобы на короткое время отвлечь от гнетущей действительности[286]. «Меня переполняло восхищение не только потому, что она делала все аранжировки для оркестра, но и потому, что она стала источником надежды и мужества, – рассказывала Элен. – Она была веселой, удивительной, смешила нас. В перерывах она гадала на картах или таро и спрашивала, что нам снилось. Мне мало что снилось. Кошмары»[287].

Но даже над Фаниными остротами в бараке не смеялись вслух. Хильде Грюнбаум утверждала, что смех не звучал в бараке. Виолетта, французская певица и скрипачка, неловко каламбурила по-французски, а Фаня, с которой у нее были хорошие отношения, иногда умудрялась разрядить обстановку, читая будущее девушек по линиям на ладонях[288].

Анита Ласкер тоже говорила об исключительном даровании Фани. «Фаня была ценным членом коллектива, – писала она в