Читать книгу - "За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц"

не давая возможности частям противника, разрезанным танковыми колоннами, опомниться, соединиться, создать линию обороны. В тылу наступающих остались окруженные советскими дивизиями крупные очаги сопротивления — Познань, Шнейдемюль, Лешно и другие. Их многочисленные гарнизоны сопротивлялись яростно и отвлекли немало сил.

Но фронт неуклонно и стремительно продвигался на запад. Задача, поставленная перед ним Верховным главнокомандованием, предусматривала выход к Одеру и захват плацдармов на левом берегу реки. В больших штабах, где учитывалась и взвешивалась вся сложная обстановка, ясно представляли пределы возможного. На правом оголившемся фланге широкой полосы прорыва явно назревала угроза. Противник мог нанести удар из Восточной Померании и отрезать части, наступающие на Берлинском направлении. Ему нужно было противопоставить прочный заслон. И это тоже отнимало силы. А полки все шли вперед и вперед. Солдат жил своими наблюдениями: фриц драпает и надо его гнать. Гнать и гнать, а там...

— Сколько до Берлина?

Еще неделю назад они выверяли расстояние до Германии. Теперь тысячи глаз искали на дорожных таблицах только это слово — Берлин.

— Так сколько же до этого чертового логова?

— С утра было сто десять. А сейчас посмотрим... Ишь ты... восемьдесят. Значит, тридцать еще отмахали.

Вступали в перестрелки, ходили в атаки и снова:

— А ну, глянь на столб.

По колонне неожиданно катилась команда:

— Воздух!

Падали в кюветы, переворачивались на спины, упирали в плечи приклады. А над дорогой, на две половины разваливая небо, проносились с грохотом «мессершмитты». Совсем низко. Один за другим. Брили колонну из пулеметов и пушек и под конец, когда выходил боезапас, сыпали на дорогу гильзы.

Стрелки вставали, стряхивали с себя снег.

— Скажи ты, как в сорок первом.

— Малость есть. А все-таки Федот, да не тот. Теперь мы на ихой земле.

— Наших чего-то не видно.

И смотрели на небо, и прислушивались. Своих самолетов, действительно, не было.

— Аэродромы, должно, отстали. Полтысячи километров пройдено. А немец летает теперь из Берлина.

И опять шли... Всматривались в леса, следили за дорогой, на ходу стирали с автоматов и винтовок снежную пыль. Что там оно на далеком правом фланге, что на левом, — об этом и разговору нет. Главное — хорошо делать свое дело. Тут и все солдатские заботы и корень окопной мудрости. Не видно своих самолетов — значит, причина тому имеется. А «мессершмитты»... Лучше наблюдай за небом, опять же и винтовка против них оружие: целься поточнее да глаза не закрывай. И еще... Маскируйся. Как? Очень просто. Не на маскхалатах свет клином сошелся. Можно и по-другому укрыться. Небось, учили. А теперь глянь на первую роту...

— И когда они успели?

— С ночи запаслись. На том складе трофейном, где ты шоколад искал. Тебе захотелось сладкого, а они...

— То-то же я дивился: зачем, думаю, они берут простыни, в нашем деле вроде ни к чему.

— Соображать надо. С вечера еще «мессеры» летали. Так-то, шоколадник.

— А чего ты ругаешься? Было бы хоть за что... Хочешь — на, возьми. Никакого в нем вкусу, одна горькота.

— Спасибо. Чужим не пользуемся, особливо немецким.

— А как же с этой вот... мануфактурой?

— То дело другое. Для военных надобностей. Соображай, шоколадник.

— И чего ты учишь? Сам-то тоже не замаскированный.

— А мне это и не очень нужно: я, брат, кадровый. Укроюсь так, что переступишь, а не приметишь.

— Выдумаешь тоже...

— Не веришь? Да раз на учениях, знаешь, что приключилось?! Тебе такое и не снилось.

— Ври, послушаем.

— А чего врать-то? Было. Вечером случай произошел, в лесу. Замаскировался я это, а тут парочка... Топчутся рядом, вздыхают. Она и говорит: «Давай, Мишенька, сядем. Вот дерево поваленное». И угнездились мне на спину. Целый час, как голубки, ворковали.

— И ты...

— А я терплю.

— Ну, а дальше?

— Дальше Мишенька вытаскивает перочинный нож и начинает вырезать на моей спине сердце со стрелой.

— Ну?

— Опять терплю.

— Врешь.

— Тут вру. Объявился я перед ними. Она в обморок, а он — отчаянный парень — на меня кидается: «Что ж ты, такой и разэтакий, любовь мою портишь!»

Смеются. Старая побаска. Однако все-таки смеются.

А на дороге снова:

— Воздух!

Наутро не узнать колонны. Солдаты в белых накидках. От плеч — до пят. Лошади тоже в белом — только хвосты и головы видны.

Глянул назад Алябьев и руками развел:

— Прямо тебе рыцари!

Булавин подтвердил:

— Рыцари и есть.

А еще через день в лица им дохнула сырая и вязкая волна того спертого, неприятного, тепловатого воздуха, который исходит как бы из самой земли, избавляющейся перед своим весенним обновлением от всего наносного и нечистого. Дорога почернела, под ногами хлюпало.

За лесом гудел бой. Воздух, серый, словно окрапленный жидкой грязью, вздрагивал от сдвоенных выстрелов танковых пушек. Пулеметы клокотали глухо, словно в упор долбили землю.

Объявили привал. Майор Барабаш собрал командиров батальонов и специальных подразделений. Груздев был тут же.

В жизни полка начиналась новая полоса, и это чувствовалось по всему. Оно как бы носилось в воздухе и накладывало свой отпечаток на людей. Лицо у майора худое, а массивные плечи опущены, точно придавлены большой тяжестью.

— Слушайте приказ. Противник занимает оборону по окраине Кюстрина. Город разделен Одером. На этой стороне жилые кварталы, на той — крепость. Справа и слева захвачены плацдармы. Наши части переправились по льду, — мост у немцев. Мы будем действовать на участке соседа, слева. Задача: расширяя плацдарм, обойти крепость и соединиться с частями, которые действуют на плацдарме справа и идут нам навстречу.

* * *

Через реку уложен настил. Еще прошлой ночью. Бревно к бревну. За день под толстыми кряжами протаяло. К вечеру похолодало, и бревна вмерзли в лед, каждое в своей бороздке.

Шли, взяв большую дистанцию между взводами, — переправа все-таки ненадежная. На льду густо чернели воронки. Под ногами потрескивало.

— Как же танки? — спросил Булавин.

— А ты что, не видел? — Алябьев приостановился, постучал каблуком по бревну. Настил, как живой, качнулся, сбоку в воронке плеснулась вода. — Теперь танкисты будут загорать в лесу, пока мост не отобьем.

Серая ночная мгла быстро поглотила правый берег. Левого совсем не видно. Но он был не так уж далеко — метрах в трехстах. Это угадывалось по звукам выстрелов. Плацдарм, в сущности, крошечный.

Они были уже на середине реки, когда над головами поперек колонны со звонким треском пронеслась пулеметная трасса. Пули — красные и крупные, как головешки, — рвались в воздухе.

— «Собака»?